– Церковь носит имя святого Антония Падуанского. Да она и не могла называться иначе.

Он не спускал с меня своего прямого, открытого взгляда, так что я в конце концов потупилась, и снова мне в глаза бросилась тетрадь, которую он только что проверил. Мне почудилось, что там, на полях, так и выведено красной ручкой: «Церковь носит имя святого Антония Падуанского. Да она и не могла называться иначе».

– А вы знаете, о чем просят святого Антония Падуанского? Помочь найти пропавшие вещи.

Он улыбался – как будто угадывал, что и я потеряла какую-то вещь. Я никогда не была суеверной, но если бы я знала, в чем помогает святой Антоний Падуанский, и если бы в Лондоне была церковь этого святого, я бы уж точно сходила помолиться ему, чтобы он нашел ту фотографию.

– Недалеко отсюда, на улице Морийон, есть бюро находок, куда свозят все потерянные вещи. А на Данцигской улице – приют для бездомных собак… Такой уж это квартал – здесь люди постоянно что-то ищут.

Излагая все эти подробности, он говорил не тоном гида, знакомящего вас с Парижем, но именно как преподаватель философии. И этот спокойный голос внушал мне доверие. Я вдруг захотела потолковать с ним о лошадях. Но не находила слов. И боялась их произнести.

– А потом, здесь уже сто лет как занимаются лошадьми…

Все тот же спокойный голос, все та же улыбка. Как будто это вполне естественно – заниматься лошадьми.

– Когда я был маленьким, то ходил в школу неподалеку отсюда… А затем поступил в лицей Бюффона. В общем, я всю жизнь провел в этом квартале.

Сто лет – именно так он и выразился. Значит, за это время по бульвару и улице Брансьон прошли многие сотни тысяч лошадей.

– Вы что-то очень уж бледны. Не хотите выпить чего-нибудь?

Теперь его взгляд выражал снисходительное сочувствие, как будто моя тетрадка тоже лежала у него на столе среди прочих и он написал в ней своей красной ручкой: «Оставляет желать лучшего».

Я ответила, что все в порядке. Просто я плохо спала в эту ночь.

– Ну а чем вы занимаетесь в дневное время?

Под его взглядом я снова почувствовала себя школьницей, которая сбежала в кино с уроков и даже не запаслась объяснительной запиской от родителей. Нужно было солгать что-то, а главное, как можно увереннее.

– Я нервничаю, потому что ищу работу.

– О, я мог бы помочь вам с работой. Вы умеете печатать на машинке?

До того как уехать в Лондон и поступить в «Баркерз», я училась печатать в школе Пижье, у Венсенских ворот, где тогда еще жила с матерью. Я сказала, что умею печатать и даже стенографировать.

– Значит, я буду давать вам печатать тексты. Мы с друзьями организовали небольшой кружок и пишем их сообща.

Он улыбался благостной улыбкой священника так, словно выслушал мою исповедь и счел мои грешки несущественными.

– Может быть, эти тексты вас заинтересуют… Мы все вместе работаем над одним учением… Я буду счастлив, если оно вас заинтересует. А машинку я вам дам.

Эта возможность заняться делом и не проводить в мучительной праздности пустые дни внезапно обрадовала меня. Я буду печатать на машинке – одна, спокойно, в своей студии, среди книг. Я даже смогу за работой слушать музыку. Я поставлю машинку так, чтобы сидеть лицом к окну, выходящему в сад.

– Вот брошюра, которую написал я сам. Вы можете ознакомиться с нашим учением и понять, какие тексты вам предстоит печатать.

Он порылся в коричневом кожаном портфеле, стоявшем у его ног, и протянул мне тоненькую книжицу в бледно-зеленой обложке с названием «Призыв к себе». Сверху было написано: Мишель КЕРУРЕДАН. Он указал мне на это имя:

– Да-да, это я…

Он попросил меня проводить его на «Порт-де-Ванв» к автобусной остановке. В тот день он должен был обедать в столовой своего коллежа, а потом проводить занятия. Он шагал рядом со мной, неся свой портфель, и меня поразили его худоба и высокий рост, а еще странное несоответствие строгого костюма и летних плетеных сандалий, надетых на черные носки. Мы условились встретиться завтра в одиннадцать часов в кафе. Он обещал принести машинку и рукопись.

Вернувшись в студию, я решила прочесть брошюру, которую он мне дал. Между страницами лежала фотография. Я сразу узнала моего нового знакомого, он был снят вместе с другим мужчиной, таким же высоким и худым, как он сам, на фоне сельского пейзажа. Они стояли рядом, учитель прислонился плечом к дереву. Второй держал в руке открытую книгу и, казалось, читал ее вслух. У них были одинаково серьезные лица, лобастые головы. На обороте фотографии я прочитала: «Мишель и Джанни. Апрель-май, Рекулонж». Я почувствовала, как во мне поднимается смутная горькая печаль. Ну почему мне попалась в книге фотография этих двоих, которых я знать не знаю, тогда как единственный нужный мне снимок сгинул без следа?!