К вечеру я почувствовала себя намного лучше, хотя всё ещё была слаба, как и предупреждал меня Профессор.

— Вы должны полежать в постели несколько дней и отдохнуть, — настаивал он.

Затем он посмотрел на птицу.

— Запомнит ли он эту песню и продолжит ли её петь? — спросил он.

— Наверное, нет, — ответила я. — Он поёт разные песни, как только что-то услышит, и какое-то время после. Когда в прошлом году болела моя малышка, её ничто не могло успокоить, кроме любимой песенки, и я пела её по часу. Я пела, насвистывала и мурлыкала под нос «Мерцай, мерцай, звёздочка» снова и снова. Однажды Тёмный Ричард начал петь её и, конечно же, продемонстрировал мне, как это нужно делать! Вы никогда не слышали ничего подобного! Мелодия с вариациями, от которой лучшие музыканты мира перегрызли бы друг другу глотки, отчаявшись когда-либо сравниться с ней.

— Хм, — сказал Профессор. — И после этого он не смог бы сделать так снова?

— Полагаю, он сделает так, если я буду петь одну и ту же песню неделю без остановки, — сказала я. — Вот только почему-то мне не хочется пробовать. Мне так надоела «Мерцай, мерцай…», что я ни разу не пела её с тех пор, как поправилась малышка.

Профессор некоторое время смотрел на клетку, а затем сменил тему. Он сказал, что жалеет, что он был в отъезде, так как ему следовало дать мне лекарство несколько дней назад.

Два дня спустя он пришёл снова.

— Я решил, — заявил он, — стать птицей.

Пол был немного удивлён этим и спросил Профессора, что он имеет в виду.

— Я стану птицей, — сказал Профессор немного нетерпеливо. — Мне нужна ваша помощь, а также ваше согласие.

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — заверила я его.

— Я хочу воплотиться в птицу, услышать то, что слышит птица, и увидеть, как это превращается в музыку, — объяснил Профессор. — Кто-то должен позаботиться о моём теле, а также присмотреть за моим домом, как это делали вы, пока меня не было. Кто-то должен быть готов дать мне соответствующее лекарство, когда я захочу вернуться в своё собственное тело, чтобы выпустить меня из тела птицы. Кроме того, у вас есть птицы. Я прошу вашего разрешения войти в одну из них. Может это будет Тёмный Ричард? Или кто-то из птиц в клетке снаружи, кто-то должен поймать меня и отделить от них, чтобы дать мне лекарство, которое изменит меня обратно. Ну как?

Пол зажёг сигарету и некоторое время задумчиво курил, пока мы с Профессором обсуждали преимущества и недостатки предложенного им плана. Честно говоря, я не хотела, чтобы он экспериментировал с Тёмным Ричардом, или, лучше сказать, в нём, хотя мне и не хотелось этого говорить Профессору.

Затем Пол прочистил горло.

— На вашем месте я бы вообще не стал воплощаться в канарейку, — сказал он.

— Я уже принял решение, — сказал профессор. — Я нисколько не боюсь за себя. Если вы боитесь за одну из ваших хороших птиц, я займу певчую похуже, из тех, что вы собирались продать. Вы же не откажете старому другу в этой маленькой услуге?

— Подождите минутку, — сказал Пол. — Вы меня неправильно поняли. Я не думал о том, что может случиться с канарейкой. Я считаю, что вы можете занять любую.

— Я хочу сказать, что это действительно так, — заявила я, помня, что Профессор был мне гораздо дороже, чем любая птица. — Это действительно должен быть лучший певец.

— На вашем месте, Профессор, — продолжал Пол, — я бы не стал воплощаться в канареек. Ричард не так уж плох, по сравнению с другими канарейками. Он самая умная канарейка, которую мы когда-либо видели или о которой слышали. Но вам лучше стать пересмешником.

— Пересмешником? — удивился Профессор. — Это отличная идея. У вас есть пересмешник?

— Есть один снаружи, уличный, — сказал Пол.

Это было, моя дорогая, когда мы жили в Лонг-Бич.

— Пересмешники не боятся ни людей, ни зверей. Они могут летать по всем окрестностям, и вы сможете слышать всё, что вам заблагорассудится. Вы также сможете наслаждаться свободой полёта.

— Какая замечательная идея! — воскликнула я. — Станьте тем пересмешником, что научил Ричарда петь.

— Расскажите мне о нём, — сказал Профессор, и его блестящие глаза взглянули на нас настороженно.

— Когда у нас только появились птицы, — начала я, — мы завели всего одну пару. Этот пересмешник появлялся каждый день, садился на телефонный столб, прислушивался и пел. Он выучил песню Голди и пел её так же хорошо, как Голди, даже в два раза громче, пока не закончилась весна. У Голди и его подруги родилось трое птенцов, и как только один из них — Тёмный Ричард — стал достаточно взрослым, чтобы обучаться пению, у Голди началась линька, и он не смог пропеть ни одной ноты. Но пересмешник вернулся в августе, уселся на низкий столбик забора на заднем дворе и решил расплатиться за уроки, полученные весной. Он пропевал несколько нот и ждал, пока птенец повторит их, а затем пел снова, чтобы поправить его, а затем ещё несколько раз. Самцы птиц всегда обучают своих собственных птенцов, но я никогда не слышала, чтобы кто-то учил чужих птенцов другого вида, подобным образом. Он давал ежедневные уроки, как и любой другой отец.

— А в конце он выступал с настоящим концертным номером, чтобы показать своему ученику, к чему нужно стремиться, — добавил Пол. — Это было великолепно! Он продолжал в том же духе каждый день в течение всего августа. У этой птицы был свой характер. В период гнездования он и его подруга не выпускали из дома наших кошек.

— На самом деле?

— На самом деле, определённо, — уточнил Пол. — Они набрасывались на кошек и клевали их до тех пор, пока те не стали бояться выходить за дверь. Вы бы видели, как наш большой старый Том, гроза всей округи, пытался спрятаться, пока они вдвоём били его крыльями, а потом улетали, каркая, как вороны, как будто смеялись над ним.