Внутри что-то так яро вопило, протестовало.

Ты не такая, Смоль, тебе не нужно тревожить мертвых, которых ты так боишься.

Но крики подсознания стираются широкой улыбкой Щека, указывающего на огромную мрачную избу. В них она видела молчаливый восторг и жажду победы. Будто то, что ждет их внутри – невероятное, оставляющее след в памяти навечно.

И это будоражило. Сердце ускоряло свой бег и глушило шумом крови в ушах, в щемящем кульбите замирали внутренности. Опьяняющее чувство, притягивающее. Немое обещание в глуши леса – открой избу и паззл сложится, ты найдешь всему объяснение.

Слова легли на язык легко и беззаботно. И эти самые слова перевели их через незримую черту.

– Я знаю где есть другая.

[1] Старорусское обзывательство – противный человек

Смоль малодушно надеялась, что он промолчит, оставит без внимания тот факт, что знания эти дать ей мог лишь один, ненавистный для него человек. Ей хотелось, чтобы Саша и дальше шел спокойным размеренным шагом у неё за спиной – к злому темному взгляду она уже привыкла. Бестужев нагнал её в несколько широких шагов, поравнялся. Пошел по зарослям крапивы, словно по шелковой траве – не дрогнул ни один мускул. Только глаза – потемневшие, колючие, злые. Не видела в них Смоль задора и поразительной глубины, в которой готова была топиться, забываться. Что переменилось? Что изуродовало его, а её что оттолкнуло?

Он так и не извинился за тот горько-сладкий поцелуй на поляне, за злые слова, что хлестали её разум тяжелыми пощечинами. Он молчал, но теперь она всегда чувствовала его взгляд на себе и это не будоражило. Сколько она мечтала, чтобы он смотрел лишь на неё, чтобы смотрел так пристально и жадно? И что теперь она чувствует? Все эмоции обернуты толстым слоем грязно-бурой ваты.

Будто каждого из них переиначили, вывернули. Вкрадчивый низкий голос пустил по рукам крупные мурашки, почти физически лизнул загривок:

– Ты выбралась, верно? В ту ночь, когда этот пообещал тебя вывести к моровой избе. Ты настолько ему доверяешь?

Плечи невыразительно дернулись, Смоль ускорила шаг. Ноги сами вынесли к дому, а затем за сарай, на притоптанную траву около старых слив, мимо ломаных сучьев давно позабытых вишневых деревьев. В низину.

Щеку? Доверяет?

Доверяет? Как объяснить это обволакивающее и опьяняющее чувство? Её будто тянет на привязи – начни упираться и пятками вспашешь землю. Сопротивляться-то и не хочется. Но скажи что-то подобное Бестужеву, и он не просто высмеет – порежет острыми словами на кровавые лоскуты. Такое внутри себя баюкают – взращивают и относятся с трепетом. Желание защитить неожиданно сокровенное вбивает в её слова равнодушный холод:

– Сколько ты стоял на той поляне?

– Ты несправедлива ко мне, Смоль. – Уголок его губы кривится в косой усмешке, Бестужев разочарованно покачивает головой, переводя взгляд на небо. – Я всего лишь хотел убедиться, что он безопасен. Не забывай, где мы. Мы здесь чужие. Я разговаривал с Белясом, знаешь, сколько пропадает здесь таких, как ты?

– И это делает любого убийцей?

– Это делает любого незнакомого опасным. Кто он? Где его дом? Расскажи мне хоть что-то, каплю информации, Смоль. Что заставляет тебя затыкать уши и чесать напролом по минному полю.

Его голос становится громче, набирает силу, а каждое слово – мелким камешком по лицу, вызывает горькую досаду. На Бестужева, у которого подрагивает верхняя губа и в оскале показываются зубы каждый раз, когда кто-то говорит о Щеке. И на себя. Потому что его слова имеют смысл, но тревога не пробивается через окутывающий сознание запах осенней листвы.

Она сердито фыркает и снова дергает костлявым плечом. Ещё немного и она не сможет говорить – дыхание собьется, Смоль почти перешла на бег. Поразительно, вспомнился каждый куст, отливающий серебряными листьями в свете луны. Та ночь оживала, вела за собой, но теперь рядом был не Щек, а группа. Хохочущая, рассуждающая о бытии пьяными голосами в паре шагов позади. Один Елизаров заметил намечающуюся стычку и, тактично промолчав, увеличил расстояние между ними, растянул разговор с ребятами и замедлил шаг.

На предплечье ложатся твердые пальцы, сжимают руку, вынуждая её повернуть голову. Окунуться в холод голубых глаз, в возмущение и брезгливость, которую Бестужев источал. Она не сдержалась, отшатнулась, выворачиваясь из хватки. У Смоль нет ни единого ответа на его вопросы, но это ничего не меняет.

– А тебе ли не все равно?

Он изумленно моргает, сжимает пальцы опустевшей руки в кулак.

– Никогда не было. Я думал, что ты это знаешь.

И слова, что должны заставить трепетать сердце от волнения, неожиданно бьют по груди невидимым хлыстом. Обидно, тошно. Смоль протестующе трясет головой и срывается с места. От Бестужева не убежать, но от разговора она попробует:

– Тогда твоя забота всегда выражалась крайне неправильно.

Разговоры поглотили время, совсем скоро появится изба, разламывающая пространство своей инаковостью. А закат уже принялся разукрашивать небо несмелыми мазками малинового и оранжевого цвета, совсем скоро небо станет угрожающе-алым.

Насколько тяжелой же будет картина…

Смоль смахнула с плеча жирного крестовика и замерла на краю поляны, ноги отказывались нести тело дальше, во рту пересохло.

Если пустая изба казалась мрачной, то эта была омерзительной. Тот же сруб на высоких сваях, та же дверь и заплесневевшая солома на крыше. Но теперь в груди был не трепет предвкушения, а липкий ужас и отвращение. На двери висел порыжевший и выцветший оберег из красной шерстяной нити, даже сейчас он держала створки плотно закрытыми. Тонкий безмолвный страж. Лестницы не было, должно быть её убрали за ненадобностью или она давно развалилась в труху, а остатки растянули звери и старательные муравьи – на починку родного жилья.