Миккель приветствовал его по-военному, козырял, а Симон Тукинг в ответ поднимал левую ногу и шевелил паль

* Курда - репей; его колючими шишками чесали шерсть. Теперь кардой называют ленту с иголочками или чесальную машину.

цами, торчащими наружу из дырявого башмака. На поясе у Симона висел нож с ручкой из коровьего рога.

Миккель нес учебники на ремне через плечо. Переплет священной истории основательно поистрепался, потому что зимой Миккель скатывался на ней с Бранте Клева. Только сел... миг, и уже внизу.

На самом верху горы, под грудой камней, был похоронен викинг. Правда, знающие люди говорили, что это просто тур примета для капитанов, чтобы с кораблей сразу видели, где Бранте Клев.

Но большинство возражало:

– Истинная правда: там викинг лежит, и золото есть, да только такие могилы трогать опасно...

Вместо этого полагалось, когда идешь мимо, кинуть в груду еще камень и прочесть стишок:

Камень кладу на могилу твою.

С миром покойся, павший в бою.

– Потому что древние мертвые викинги любят камни, - объяснил как-то Миккелю Симон Тукинг.

– Ну как, Миккель, подбросил ему булыжничек?!
– кричал он, когда мальчик скатывался с Бранте Клева на священной истории.
– Порадовал старика?

Если говорить по чести, то Миккель не всегда отвечал Симону. Столько грустных мыслей роилось у него в голове, когда он шел домой из деревни, - невысокий ростом, зато широкий в плечах, синеглазый, с волосами желтыми, как спелая рожь.

О чем он думал? О "Хромом Зайце", конечно.

У всех ребятишек в деревне было по пяти пальцев на каждой ноге. У Миккеля Томаса Миккельсона было на правой ноге только четыре пальца. Безымянный и мизинец срослись, и Миккель прихрамывал.

– Хромой Заяц!
– кричали деревенские ребятишки, завидев его.
– Что у тебя в башмаке, Хромой Заяц? Вынь, покажи!

Матильда Тювесон, которая приходилась ему настоящей бабушкой, хоть и носила другую фамилию, ничего им не отвечала на это. Ей было семьдесят три года, и она знала : кто день кричит - три дня сипит.

Она притягивала Миккеля к себе и говорила:

– Они тебе просто завидуют, вот и все, потому что отец твой был капитан и носил китель с медным якорем.

Насчет медного якоря бабушка, конечно, придумала.

Отец Миккеля был обыкновенным матросом на бриге под названием "Три лилии", да к тому же еще и порядочным бездельником. Но чего не скажешь, чтобы утешить человека, у которого на правой ноге четыре пальца и которого все дразнят Хромым Зайцем!

Бабушка вообще любила поговорить, когда они вечерами сидели одни дома; все больше сочиняла да выдумывала. Но Миккель слушал и верил.

"Вот какой отец у меня!" - думал он. С каждым днем ему все меньше хотелось идти через Бранте Клев в деревню, где его обзывали Хромым Зайцем. И Миккель говорил себе: "Вот вернется отец, он им покажет!"

Он не знал одного обстоятельства...

– А что, Симон, можно стать настоящим человеком, как отец мой, если у тебя вместо ноги заячья лапа?
– спрашивал Миккель Симона Тукинга.

– А то как же! И не сомневайся, - говорил Симон.

– Думаешь, он бы не стал меня презирать за это?
– продолжал Миккель.

– Брось вздор говорить, не такой человек Петрус Миккельсон, - отвечал Симон.

Правда, при этом он отворачивался и сплевывал на стену. Потому что бриг "Три лилии" пошел ко дну семь лет назад с людьми и грузом. Но ведь нельзя же так прямо взять и выложить это бедняге, у которого на правой ноге только четыре пальца.

– Садись-ка на приступку, я тебе про Африку расскажу, предлагал Симон.

И Миккель на время забывал об отце.

– А где находится Африка?
– спрашивал он.

– Там, где встречаются Средиземное море и Атлантический океан, - отвечал Симон.
– Там круглый год лето, не то что в нашей дыре... Ты хоть раз ел апельсины?

– Нет, - говорил Миккель.

– А в Африке они на деревьях растут, как у нас желуди, рассказывал Симон.
– По пяти штук на одной ветке. Эй, да ты не слушаешь меня, клоп?

Миккель смотрел на свои дырявые башмаки, потом на башмаки Симона Тукинга, которые были еще дырявее.

– В Америке золото роют, - говорил он.
– Это почище будет.

– Золото - пыль!
– замечал Симон.

– Зато в лавке годится...
– возражал Миккель и думал о своем голодном брюхе и о пустой бабушкиной кладовке.

Больше всего на свете он мечтал о белом коне.

– Главное, там не нужно мерзнуть, - продолжал Симон и дышал на свои посиневшие руки.
– В Африке как? Сиди себе в одной рубахе и трескай апельсины. На что золото, коли солнце есть?.. Ну, беги домой, поешь, вон уж бабка в дверях стоит, кличет.