— Я сказал что-то не то? — спрашивает он обеспокоенно.

— Нет, нет, — говорит Давид, а затем смотрит Паше в глаза. — Мой маленький царь Давид. Она меня так называла.

— К…кто? — заикаясь, переспрашивает Паша. Он явно не понимает, о чём речь, и Давид начинает раздражаться.

— Паш, включись! — он щёлкает пальцами. — Она называла меня «мой маленький царь Давид». Моя мать. Я о ней говорю!

— Прости, — быстро произносит Паша. — Прости, я не понял сразу. Я… я такой тупой иногда…

Давид отмахивается:

— Да ничего ты не тупой. Это я со своими детскими психотравмами, как девочка-подросток, заколебал уже, наверное. Нет бы как нормальный мужик — сально ухмыльнуться и спросить что-нибудь типа «когда ты уже трахнешь свою тёлку, бро?» — он резко мотает головой. — Фу, какая гадость, боже. Сказал — и самому противно стало, — он выразительно смотрит на Пашу. — Да, она меня так называла… моя мать. Это она выбрала для меня это имя — в честь царя Давида, — он усмехается. — Как там говорят, «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт»? Ну, и? Где мои восемнадцать жён и куча наложниц? Где моё царство, в конце концов? — он горько вздыхает, а затем снова смотрит Паше в глаза. — Она меня очень любила до того как у неё начались эти приступы. Она приходила с работы и спрашивала: «Где мой маленький царь Давид?» Это ещё когда мы в Одессе жили. Представляешь? Я зачем-то вспоминаю это всё последнее время. Несмотря на то, что, когда я думаю о ней, мне становится страшно.

— Дав… — вдруг перебивает Паша. Давид отвечает ему кивком головы, И Паша продолжает: — Ты сказал «моя мать», — и добавляет. — Дважды.

— Ну да… — нервно отзывается Давид. — Да, я сказал, и…

Паша качает головой:

— Ты никогда раньше не называл её так. Ты говорил «она» или…

— …или «эта дура». Да. Последнее только с тобой. Ни с кем другим я не позволял себе так о ней высказываться, — он тяжело вздыхает, смотря куда-то в сторону. — Знаешь, Кара несколько раз на сеансах говорила мне, что, мол, хорошо было бы попытаться её простить. Тогда бы мне-де стало легче. Я сейчас начинаю думать, что она была права, но…

— Но?

— Но мне чего-то не хватает, — заканчивает Давид. И с усмешкой добавляет: — Возможно, восемнадцати жён и кучи наложниц. И царства — как же без него. А вот «Павлуша» — это прикольно. Это я точно запомню.

Паша явно хочет что-то сказать, но видит, что Давид не хочет продолжать этот разговор.

После таких внезапно случившихся откровений Давид всегда забирается обратно в свою раковину.

Это Паша уже усвоил.

Он хочет рассказать Давиду о том, что вчера они со Светой ходили в кино, а фильм оказался дрянной, и Света предложила уйти. Без Светы он ни за что бы не додумался уйти. А потом они пошли гулять по городу, и ему, конечно же, позвонила мама и заорала из трубки «Павлуша, привет!», но Света не стала над этим смеяться.

Вместо этого она рассказала ему, что в детстве старшая сестра постоянно дразнила её «Светка-пипетка» и до сих пор иногда так обзывается.

Всё это Паша хочет рассказать Давиду, но понимает, что, как говорилось в той мемной фразе из известного фильма, «но только не сегодня[1]».

Вместо этого он решает сказать что-то нейтральное, чтобы разрядить обстановку.

Например, про кошку.

Кошки — это всегда наилучший выход из положения.

— У вас девочка, — врач-гинеколог Ольга Забродина, однокурсница Каролины, кажется, рада не меньше него.

Наверное, Ольга больше любит девочек, чем мальчиков, думает Давид.

— Я же тебе говорил, — обращается он к Каролине. И тут же добавляет, обращаясь к Ольге: — Ошибки быть не может?

— Это очень маловероятно, — Ольга качает головой. — Расположение плода такое, что пол виден довольно чётко, — она с улыбкой смотрит на него. — Вы вроде как раз девочку хотели, Давид.

— Да, — кивает он. — Это Кара хотела сына, — он бросает Каролине выразительный взгляд. — Но вышло по-моему.

Каролина возвращает взгляд.

Она говорит, что будет рада и девочке.

И он понимает, что это правда.

Она очень изменилась за эти два с лишним месяца.

Она искренне — насколько это вообще возможно — хочет этого ребёнка.

Хочет его, пожалуй, больше, чем он сам.

Давид вполне мог быть бы с ней счастлив без детей. Он ни за что не ушёл бы от неё, что бы она себе там ни напридумывала.

При том, что он тоже — не менее искренне, чем она, — рад тому, что этот ребёнок родится.

Они выходят из кабинета. Она тут же берёт его под руку.

— Вышло по-твоему, — говорит она, улыбаясь. — Имя-то придумал?

— Давно, — он возвращает улыбку. — Но тебе не скажу. Ты ведь говорила, что примешь любое моё решение.

— Это нечестно, — она укоризненно смотрит на него. Он смеётся в ответ:

— Евреи — обманщики. Не знала?

Он знает, что сейчас ей нужно будет вернуться на работу. И это ему не нравится.

Ему тоже сейчас нужно будет вернуться на работу. Но собственная работа беспокоит его меньше.

Будь его воля — он запретил бы ей работать до самых родов.