Когда она, наконец, добралась до нужного ей дома, то была так счастлива его видеть и так спешила, что совершенно не обратила внимания на стоящий у пустого соседнего дома «форд» с потушенными фарами, которого совсем недавно там не было. Наташа вбежала во двор, открыла дверь и быстро захлопнула ее за собой, точно за ней гналась стая демонов. Она успела удивиться тому, что в коридоре нет света, а потом ее вдруг схватили сзади за шиворот и втолкнули в комнату, и чей-то голос весело сказал:

— А вот и наша подруга!

Прижавшись к стене, Наташа, побледнев, следила глазами за коротко остриженым человеком квадратного сложения, который сновал по комнате туда-сюда, зажав в зубах сигарету, и каждый раз, когда он приближался к стоявшей на стуле картине, ее сердце сжималось, но человек не обращал на нее внимания. Он говорил в свой телефон:

— Да, где ты и сказал. Да вроде нормально. А хрен ее знает… ну что, температуру ей померить что ли?! Ничего мы не делали! Да, в том доме, а в другой мы не ездили… Чего?! Да нет, еще старуха и инвалид какой-то! Куда их? Ладно. А может мы… хорошо, давай.

Он опустил трубку и недовольно посмотрел на светловолосого спортивного парня, который сидел в кресле и курил, стряхивая пепел на ковер. Его переносицу пересекала узкая вмятина, и сам нос смотрелся несколько не на месте. Светловолосый был зол.

— Сказал, сидеть и ждать. Сам приедет.

— Да? — кисло спросил светловолосый и почесал подбородок. — И сколько нам тут торчать?

— Ну, сказал, за полчаса доедет.

— Вот ведь хрень! А если кто из соседей или родственников этих припрется? Слушай, Ганс, может, мы этих двоих сразу… пока время есть, а то потом… все равно ведь…

— Дак ведь я ж его спросил. Он сказал — до его приезда не дергаться. Посидите, сказал, в картишки перекиньтесь, поглядите друг на друга… — Ганс сунул телефон в карман, внимательно посмотрел на Костю, который сжался в своем кресле, крепко вцепившись пальцами в подлокотники, и переводил взгляд с двери на окно и обратно; на Нину Федоровну, стоявшую рядом с сыном и испуганно глядящую на светловолосого, и, наконец, на Наташу, ответившую ему хмурым, презрительным взглядом, который, задержавшись на лице Ганса, скользнул затем к складному ножу с широким лезвием, которым он небрежно поигрывал, а потом она перевела взгляд на Костю. Еще раньше Лешко молча, глазами, спросил ее о результатах похода в дом Измайловых, и она едва заметно качнула головой. Для Семы и Ганса этот жест ничего не значил, но Косте он сказал очень многое, и он мгновенно ссутулился в своем кресле, и лицо его отвердело еще больше.

— Поглядеть!.. — Сема вскочил, быстро подошел к Наташе и схватил ее за подбородок, вонзив пальцы в щеки, так что ее губы выпятились вперед. — Да, я уж погляжу на эту суку, я так погляжу!..

Сзади него быстро зашелестели колеса, он повернулся, и в его руке с сухим щелчком выросло узкое блестящее лезвие.

— А ну, дуй в свой угол, увечный, пока чего не случилось! — сказал Сема, сощурившись, и Костя, взглянув на него исподлобья, нехотя толкнул колеса в обратную сторону, а Ганс подошел к Семе и потянул его за рукав, потом успокаивающе похлопал по плечу.

— Слышь, ты это… отпусти ее… Схимник сказал, чтоб с девкой ничего не случилось…

— Да пошел он!.. — Сема толкнул Наташину голову, так что она несильно ударилась затылком о стену. — Этот козел мне из-за нее нос сломал! Ты прикинь — из-за какой-то давалки!

— Ты все-таки не очень… — неуверенно пробурчал Ганс, отходя. — Схимник зря не говорит, сам знаешь. Он же без башни — так рядом и положит, как кур. Да забей ты!

— А-а, — Сема нажал ладонью на Наташино плечо и снова припечатал ее к стене, потом прижал нож к ее щеке, посмеиваясь, шмыгнул носом и улыбнулся, показав белые, безукоризненно ровные зубы. — Ну, чо, подруга, прибздела? Не пора штаныто просушить?

Наташа молча смотрела прямо в его бледно-зеленые глаза, возможно, каким-то девушкам казавшиеся красивыми. Лезвие, прижатое к ее щеке, оказалось прохладным, приятно прохладным. Было страшно, но страх был каким-то привычным, само собой разумеющимся, почти незаметным, как давний шум деревьев в темноте за окном или капающая из крана на кухне вода. Она молчала и смотрела — в глаза и дальше, дальше… и чем дольше она смотрела, тем противней ей становилось — изнутри Сема походил на большую, безнадежно сгнившую картошку, с которой чем больше гнили счищаешь, чем больше вырезаешь, тем больше остается… до тех пор, пока не останется вообще ничего.

— Гнилье! — неожиданно вырвалось у Наташи, и она оскалила зубы, и на мгновение Сема увидел в ее лице нечто такое, что заставило его отшатнуться, и прохладное лезвие исчезло с ее щеки. Потом он схватил ее за воротник куртки и встряхнул, стукнув о стену, и «молния» на куртке скрежетнула, расходясь, и на лице Семы появилась довольная, сытая ухмылка.

— О, ты смотри, Ганс, да она в одном лифоне!

— Да? — заинтересованно спросил Ганс и подошел посмотреть. — Ха, ты глянь, в натуре! Слышь, а чем вы тут до нас занимались, а? Ты что, с этим инвалидом кувыркалась, да? И как?