— А что за занавеской? Я посмотрю, — он двинулся к затянутому байкой дверному проему, но Наташа быстро преградила ему дорогу.

— Договоримся сразу. Туда вы не заходите ни под каким видом. Если вы хотя бы попытаетесь отдернуть эту занавеску, я немедленно сворачиваю всю работу и вас отсюда выпроваживаю. Это условие я требую выполнить без всяких возражений.

Валерий хмуро посмотрел на жену, и та кивнула, пожав плечами, — мол, мало ли какие у целителей причуды.

— Ладно, — сказал он и, отойдя к окну, уселся на стул, жалобно скрипнувший под его телом.

— Дальше. Пока я не выйду из той комнаты и не скажу, что работа окончена, ваш сын должен находиться здесь неотлучно. Если ему понадобится в туалет, пусть бежит бегом и все делает быстро — не больше чем за минуту. Но это в том случае, если совсем припрет, а так пусть терпит.

— А долго все это будет? — спросила Людмила Тимофеевна, с любопытством оглядывая комнату.

— Всегда по разному. Может, часа три, а может, и сутки. Во всяком случае, вы должны быть к этому готовы. Вам, кстати, тоже желательно никуда не выходить. Все понятно?

— Сутки — это… — начал было Валерий, но жена тут же перебила его:

— Все, хватит! Давайте, начинайте. Мы все поняли.

— Тогда располагайтесь. Кухня — вон там, ванная и туалет — налево. Ты, — Наташа поманила Борьку, и тот, вопросительно взглянув на мать, неторопливо подошел, глядя на Наташу с откровенным презрением и насмешкой, — садись сюда.

Она усадила Борьку в кресло, заставила его принять нужную позу и приказала расслабить мышцы лица, потом отошла к занавеси на проеме и еще раз проверила, как падает свет. Вроде бы все было в порядке. Людмила Тимофеевна, устроившаяся на стуле возле стены, внимательно смотрела сыну в затылок и слегка покачивала ногой, ее муж с кислым лицом разглядывал развешанные на стенах буколические картинки, вышитые крестиком.

— Запомните, что я сказала, — повторила Наташа. — И последнее — не мешать мне. Не звать, не стучать, даже если дом обрушится. Все.

Она повернулась, чуть отодвинула незакрепленный край материи и проскользнула в комнату. Тут же приколола материю к косяку, потом отвернула клапан и закрепила его. Вскользь глянула в образовавшееся маленькое окошко — кресло с сидевшим в нем Борькой было видно отлично, сам же Борька в это окошко мог видеть либо ее глаза, либо шкаф за ее спиной — больше ничего. Спасет ли ее занавеска — ведь во время работы Наташа не сможет следить за своими клиентами, она будет глубоко внутри… и если кто-то попытается проникнуть в комнату, она ничего не сможет сделать. Остается только надеяться — просто надеяться, что они, несмотря на все свое любопытство, все же будут достаточно разумны.

Отвернувшись, Наташа отошла к этюднику, и тотчас маска скучающего спокойствия слетела с ее лица, уступив место тревожному хищному возбуждению, и сама Наташа словно бы ожила. Ее движения стали быстрыми, ловкими и уверенными. В несколько минут она закончила последние приготовления, а потом вдруг на мгновение застыла, глядя на чистый холст. В голове мелькнула мысль, маленькая, робкая — хрупкий бестелесый зверек — уйти, убежать, пока еще не поздно, оторвать от косяка эту занавеску и покинуть квартиру, никому ничего не объясняя. Но проклятая, неуемная, иссушающая жажда творить, предвкушение охоты и власти, горячие гротескные образы, уже роившиеся в мозгу — все они набросились на хрупкого зверька, задушили его, утащили и похоронили глубоко в сознании. Наташа вздрогнула, почувствовав, как в кончики пальцев правой руки словно вонзились крошечные ледяные иглы, и пальцы начали мелко подрагивать. Все было готово — оставалось только повернуть голову. Оставалось только посмотреть. Оставалось только увидеть…

…цвет страха, оттенки ненависти, очертания боли… кто может это увидеть, кто… кто знает вкус света и тени… кто может взглядом поймать чудовище… глаз, мозг, рука — кто знает такую замечательную формулу, кто знает…

Наташа медленно повернула голову. Ее взгляд пробежал по темной занавеси и скользнул в маленькое окошко, за которым его ждал Борька, небрежно развалившийся в кресле; взгляд проник внутрь ухмыляющегося лица, раздробился и пошел вглубь, в самую тьму, и разрозненные туманные образы, словно отдельные клетки организма, вдруг сложились в нечто единое — более яркое и отчетливое, чем всегда, чем даже вчера.

Еще…

Может, в этот раз повезет…

… приподнимусь…

…еще… если я досчитаю до двадцати и этот…

… и ведь почти… Еще! Еще! Сегодня! Это случится сегодня! Еще!

Наташа не знала, что в ту минуту, когда она повернула голову и взглянула в матерчатое окошко, в книге ее жизни с шелестом перевернулся лист, открыв новую страницу без единой красной строки и со множеством многоточий.

Она не слышала ни звонка во входную дверь, ни голоса матери, громко зовущей ее, даже не слышала, как с легким скрипом отворилась дверь в ее собственную комнату. Все ее внимание было сосредоточено на собственных пальцах, которые проворно рвали бумажную упаковку, одну за другой извлекая из нее таблетки димедрола и складывая их в кучку на покрывале. Она сидела на кровати деда, скрестив ноги, и перед ней стояла кружка с водой и лежал исписанный лист бумаги. Оконченная картина стояла, прислоненная к шкафу и тщательно обмотанная полотенцем.