Я вздрагиваю, когда у одного из огромных тополей, растущих на углу с треском отламывается сук и падает на изгородь из кустарниковой акации, сбивая с нее снег. Ветер приглушает звук, но он все равно звучит для меня как ружейный выстрел, выдергивающий из какого-то странного состояния, когда ты связана с реальным миром только зрением, а сама улетаешь куда-то далеко, в другое место, размышляя о сотнях важных вещей — о письмах, о картинах Чистовой, о взрыве, о папке Колодицкой, об Анатолии Журбенко, который страдал от клаустрофобии, о Виктории-»тете», до которой я уже два дня никак не могу дозвониться… Я тру замерзший кончик носа, потом наливаю себе немного кофе, не доставая термос из пакета, и пью, и сразу становится и веселее, и теплее — термос хороший и температуру сохраняет долго. Хорошо, что скамейка вокруг ножки «гриба» деревянная, а не железная, иначе бы столько я на ней не высидела.

Стрелки ползут по кругу так медленно, что иногда кажется, что они и вовсе не двигаются — замерзли — добрались до десяти часов и все, а первую секунду одиннадцатого часа отсчитают только тогда, когда взойдет солнце и отогреет время. Я быстро смотрю на зашторенное окно Кужавского — уже в который раз, и тут свет за бледной шторой наконец гаснет. Вот и все, конец фильма. Наблюдательный пост демонтируется за ненадобностью, и наблюдатель отправляется домой, в горячую ванну. Что ж, все ошибаются. Сейчас докурю и…

Тяжелая железная дверь подъезда щелкает замком и открывается, выпуская в круг света высокого мужчину в темном пуховике и с забавной прической ежиком, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи, стараясь казаться как можно меньше, хотя Кужавский видеть меня не может. Он кашляет, закрывает дверь, закуривает, смотрит на часы и быстро уходит в том направлении, откуда я пришла. Я дожидаюсь, пока Аристарх дойдет до угла дома, потом встаю, быстро прохожу через двор вдоль густой заснеженной изгороди, у торца дома замедляю шаг, и тут же на меня радостно набрасывается притаившийся за домом ветер, вышибает из глаз слезы и швыряет в лицо пригоршню обжигающих снежных хлопьев. Кужавский уже далеко впереди, и я ускоряю шаг, чтобы не потерять его из вида — он идет быстро и не оборачиваясь, да и если обернется — много ли он увидит в этом снежном хаосе?

Несмотря на то, что еще не так уж поздно, город будто вымер — прохожие почти не попадаются, машин мало, и ездят они медленно и осторожно, словно идут на цыпочках. Светофоры сквозь метель мигают, как маяки, призывая: сюда, сюда, здесь безопасно, и яркие витрины и окна ресторанчиков похожи на уютные гавани в разбушевавшемся море. Я иду за Кужавским и недоумеваю — куда он собрался на ночь глядя? В бар? На свидание? Уж не на работу, это точно. Что ж, я ошиблась, и дома он был один, иначе что можно подумать — Аристарх уложил свою даму спать и отправился к следующей? Лихо!

Кужавский доходит до трамвайной остановки и закуривает под прозрачным навесом. Я захожу туда же, валюсь на скамейку и съеживаюсь на ней, втянув голову в плечи. Кужавский не обращает на меня ни малейшего внимания. Он явно торопится — нетерпеливо топчется под навесом, поглядывает то на часы, то почему-то на небо. Я не вижу выражения его лица, но отчего-то у меня возникает странная уверенность, что снежный хаос вокруг ему очень по душе, он не боится ни снега, ни ледяного ветра, не надел ни шапки, ни перчаток, и на его левой руке холодно блестит обручальное кольцо. Изредка он кашляет — неглубокие, короткие звуки — кашель больше похож на нервный, чем на простудный, и можно даже подумать, что Аристарх хитро посмеивается, а не кашляет. Раньше я у него такого кашля не слышала.

Вскоре с лязгом и скрежетом подъезжает трамвай с почти наглухо залепленными снегом окнами. Кужавский бросает сигарету и идет к средней двери, я неторопливо бреду к задней. Пассажиров в трамвае человек пятнадцать, все они сидят, и я тоже сажусь — позади одного из них, крупного пожилого мужчины, уткнувшегося в очередной номер «Волжанских ведомостей». Меня за ним не видно, а если чуть отклониться к окну — совсем чуть-чуть, то из-за края газетного листа открывается хороший обзор. Кужавский сидит впереди, лицом ко мне, и пытается протереть в стекле окошко, продолжая кашлять. Освещение в салоне неплохое, и я вижу, что Аристарх тщательно выбрит — побрился, скорее всего, перед самым выходом. Значит, точно на свидание собрался. Ишь ты, и погода не остановила! Видать дама того стоит, интересно было бы посмотреть.

Мы едем довольно долго. В трамвае гораздо теплей, чем на улице, и меня начинает слегка клонить ко сну. В голову почему-то начинает лезть целительница Евпраксия, вычитанная Мэд-Мэксом из газеты. Третья остановка, четвертая, пятая…

Известная предсказательница, гадалка и целительница…

…шестая…

…гадалка…карты… чувства как колода карт… любое чувство так или иначе связано с другими и уходит очень глубоко в психику…глубоко, так глубоко, что его можно никогда не увидеть… никогда не почувствовать… во что превратились Светочка Матейко и Журбенко? почему в письмах жены Неволина не упоминается ни о каких изменениях, ведь она должна была заметить, должна была знать, она сама… я что — верю?! Я верю?! Во что я верю?!

…седьмая. Кужавский встает и идет к дверям. Я делаю то же самое, а, оказавшись на улице, ухожу в противоположную сторону, правда, недалеко, до угла, потом поворачиваю и иду следом за оператором, соблюдая уважительную дистанцию. Ни снег, ни ветер не утихают, но подойти ближе я пока не решаюсь. Мы идем по одному из новых районов города — огромные тополя здесь почти не попадаются, растут только молодые деревца, выглядящие довольно жалко, а высотные дома неприступны и безлики. Мы проходим через три двора, замкнутых в стенах высоток, в четвертом Кужавский вдруг сворачивает к одному из подъездов, быстро открывает железную дверь своим ключом, входит внутрь и захлопывает ее за собой.