Камень подо мной вдруг стал теплым и прозрачным, а моя нога попала внутрь него, как рыбешка кири, что может вмерзнуть в лед и спать, пока лед снова не станет водой. Я смотрел на свою ногу так, будто ничего интереснее не видел. Нога провалилась в камень намного выше раны, что я получил где-то в пустыне. После ямы я потерял счет дням и ночам, все перепуталось, только боль оставалась со мной постоянно. И вдруг боль исчезла, впервые за много дней и ночей. Я мог спокойно лежать и думать. Никого не было рядом, никто не мешал, не отвлекал, все остались где-то далеко. Не помню, о чем были эти мысли, я все забыл, когда возвращался к тем, кто меня ждал. Наставник и отец, еще был воин из клана Котов, идущий со мной по одной тропе, еще был чужак, что вел нас этой тропой, остальные... их не было, они не ждали меня. Не знаю, куда они делись и когда.

Потом мы долго отдыхали. Я спал и не видел снов. Или забыл их. А когда я проснулся, ко мне вернулись силы и... боль. Не такая боль, как раньше, тень той прежней боли. Еще проснулся голод. Нет – ГОЛОД. Таким голодным я не был уже очень давно.

Едва я пошевелился, и воин-Кот открыл такие же голодные глаза. Но я не заметил в них злости и отвращения, какими обмениваются при встрече самцы разных кланов. Кот смотрел на меня спокойно и почти дружески, а еще... Наверное, я ошибся – ему не за что меня уважать. Когда он заговорил со мной, я стал отвечать. Отвечал, как мог. Вот только мог я совсем немного. Трудно рассказать о том, чего не понимаешь. Какой храм внутри? Красивый, но говорить о красоте храма должен песнопевец, а не я. С таким делом мне не справиться. Рассказать о своих снах? Почему-то мне кажется, что храм показал бы Коту что-нибудь другое или совсем ничего. Когда вожак приказал идти к воде, я охотно подчинился и прекратил разговор.

Вожак.

Я впервые так назвал чужака. Только теперь я поверил наставнику: мягкотелый больше всех нас достоин быть вожаком.

Когда слишком близко подходишь к миру мертвых, то начинаешь по-другому видеть мир живых.

Не ведаю, какие еще испытания пошлет мне Прародитель, но я знаю (или это храм шепнул мне), что наша жизнь похожа на бег по бесконечной дороге, что мы живы, пока движемся по ней. Вожак знает эту истину и когда-то давно пытался рассказать мне, только я не понял его, не захотел слушать. Я и теперь мало еще понимаю, но сходить с дороги больше не хочу, и пусть она ведет меня, куда ведет. Тот, кто остается на обочине, теряет право на жизнь. Один раз я уже свернул с дороги. И тогда прежний Игратос умер, а в храме Жизни родился новый.

Мерантос. Воин из клана Медведей

Игратос изменился.

Я сказал это вожаку тогда, в том странном месте, и говорю это себе теперь, пока Игратос разговаривает с воином-Котом. Я слушаю молодого и едва его узнаю. Я ждал, что он изменится, когда узнает о решении старейшин, но не думал, что изменится так сильно. Исчез нетерпеливый, упрямый и самоуверенный воин, а вместо него появился кто-то другой. И тот, кто появился, казался много старше моего Игратоса, спокойнее и молчаливее.

Игратос мало говорил в этом походе и с этими попутчиками, но я помню его по другим походам и с другой стаей. Там, где нельзя было говорить словами, он обходился пальцами или мыслями, а его Дверь Тишины не закрывалась даже во сне. В самом начале этот поход тоже был похож на те: я не знал покоя ни днем, ни ночью от беззвучной болтовни молодого. Походка Охотника, запах Зовущей, рост воина-Кота, речь вожака, жара и песок – все казалось ему подходящим для насмешки или осуждения. Потом между нами выросла стена из непонимания, злых слов, обиды и долгого молчания.

Обида и непонимание ушли, одни слова сменились другими, а молчание так и осталось. Это не было молчанием ледяной, промерзшей вершины, где нет ничего живого. И гнетущей тишиной, что появляется перед камнепадом, это тоже не было. Больше всего молчание Игратоса стало похоже на спокойное горное озеро, где глубоко в темной воде прячется что-то живое. Но что это – неведомо. Может быть, маленькая, не больше пальца кири, не умирающая во льду, или олистор, способный проглотить неосторожного охотника и тех, кто попытается его спасти.

Игратос изменился. Он так не похож на себя прежнего, как спелый арис не похож на зеленый. Зеленый арис едят совсем мелкие детеныши, когда его собирают едят воины и охотники, когда нет другой еды и питья. У зеленого ариса сочная мякоть с кисло-сладким вкусом и плотная кожица. Он легкий и небольшой – намного меньше моего кулака, долго хранится, и его берут с собой туда, где мало воды. Почему-то раньше, когда я собирал его на склонах, арис казался мне очень большим и вкусным.

И только в теплый сезон арис не опасен.

После первых холодов он становится совсем маленьким, как кири, и таким же желто-коричневым. Плотная жесткая мякоть уже не спасает от жажды, зимой этого и не надо, но воин, что держит во рту арис, не чувствует голода день, два, иногда больше. Спелый арис берут в дальний поход, он всегда выручит, если охота будет совсем плохой. Но после холодов арис становится опасным. Когда его мякоть отходит от косточки, та начинает трескаться. Косточку надо сразу же выплюнуть и только потом жевать мякоть. Из треснувшей косточки растет ариссар. А растет он очень быстро! Я видел, как умирали глупцы, уснувшие с арисом во рту. Не самая легкая смерть и не самая достойная. Но косточка ариса может развязать язык упрямому пленнику. Или росток ариссара. Утром он тоньше и ниже пальца, а на закате уже выше воина и толще его руки. Я больше нигде не видел такой травы. Думаю, она растет только в наших горах.