— А без прогулов учиться не пробовали? У вас не может быть на третьем курсе уважительных причин для пропуска занятий, — Анна Валерьевна, заменявшая нашего Макарыча, скрипела уничижительно. — Вас пятьсот человек, девушка. Если каждый будет прогуливать, то бумаги на ваши хвостовки не хватит. Ещё и на фармакологию. Кошмар. Не знаю, как вы собираетесь это всё отрабатывать и когда…

Никак.

И никогда.

Отрабатывать, как и просто учиться, мне уже не хотелось. Никак и никогда. До мысли, что в гробу — причём, своём — всю эту учёбу видала, я дошла, слушая как раз Анну Валерьевну. Она же перешла к совету об отчислении.

Чего тут вообще учиться, если даже на пары ходить нормально не можешь.

Да и сессию с такой кучей долгов не сдать, даже не допуститься до неё, а потому нечего тратить время и Анны Валерьевны, и свое собственное. Чемодан-вокзал… и институт попроще. Или даже колледж, вон через дорогу есть.

Тут же мне при таком безответственном отношении делать нечего.

Пожалуй, на первом, да и на втором курсе сим напутствием я бы впечатлилась. Валюша вот от подобной мотивации деканата даже пару раз разрыдалась. Что такое головомойки, мы тогда только узнавали.

Только учились пропускать их мимо.

Или хотя бы по касательной.

Наверное, научились к экватору неплохо, если Анне Валерьевне, забирая наконец хвостовки, я улыбнулась широко и мило.

Вежливо.

И сказала на прощание вежливо:

— Спасибо.

Даже дверью кабинета — мама и Аурелия Романовна могли бы мной гордиться — не долбанула. Пошла, гордо задрав голову и от бедра, свои кошмарные долги отрабатывать. Не реветь, пусть и хотелось.

Хотелось стучаться головой и лежать, не двигаясь.

Но… истерики, жалость к себе и три ручья слёз — это роскошь.

Оказалось вдруг.

Узналось, что обратно в себя, проталкивая, кажется, до самого желудка, слёзы можно загонять. Можно сцеплять зубы и сидеть до синевы перед глазами, уча спектр активности разных антибиотиков. Можно было молчать, слушая в который раз на хирургии, что природа на нас отдохнула.

А значит, людей убивать мы будем.

А потом сушить сухари и присаживаться на пару лет.

Где-то между красочными обещаниями цугундера и сюрприза в виде написанных от руки лекций по патану, которые кафедра вдруг решила увидеть, мы рисовали пути Голля и Бурдаха по неврологии и расшифровывали, чтоб написать свои, истории болезни по педиатрии.

Готовились к итоговой рецептуре по фарме, которой весь год нас стращали.

Не зря пугали.

К шестому июня, когда закончился семестр и началась сессия, я сдала всё, кроме неё. Допустилась даже до патана, по которому все тридцать семь лекций за четыре дня я написала и в последний момент сдала.

А вот рецептура…

На неё я по закону подлости опоздала, а потому на первую парту, затормозив в проходе, Тоха меня приземлил, лишил даже призрачной возможности скатать. Выучить же всю рецептуру и сдать без списывания, наверное, было возможно.

Кому-то и в теории.

На практике же я таких людей не знала.

Нет, она училась и местами даже запоминалась, но когда количество препаратов переваливало за восемьдесят, то путаница в и без того чумной и уставшей голове делалась достойной лабиринта Минотавра.

Цифры и ещё раз цифры, в которых миллиграммы, миллилитры, кратность и длительность.

Показания-противопоказания.

Нежелательные реакции.

Механизмы действия, отпечатавшиеся в голове настолько, что и через пятьдесят лет, не думая, расшифруется КЛЦМ, бывшая киназой легких цепей миозина.

Сами названия, написанные на латыни и без ошибок.

Голова от этого всего ехала неспешно, однако весьма целеустремленно и даже радостно… в сторону дурки, кровати — ура! — и мягких стен.

Большинство преподов, что сами через это проходили и тут учились, состояние третьего курса понимали. Они закрывали глаза, выходя из кабинета и давая время, но… не наш.

Наш Антон Михайлович, отбирая телефоны и зорко следя за любым движением, ястребом курсировал по кабинету. Подмечал малейшие попытки заговорить и неразличимый шёпот улавливал. Он отбирал шпоры, вторые телефоны, и руки проверял.

Списать рецептуру удалось только Ивницкой и ещё двоим.

Пара человек, включая Злату, кое-как наскребли на тройку, а остальные дружно и весело пошли на пересдачу.

Про то, что Тохе больше всех надо, мы цедили сердито и матерно.

Раздраженно.

Нервы к лету начинали сдавать у всех.

И второй раз, высказывая квартире всё, что думаю про рецепты, фарму и Тоху, я не сдала. Не получила зачёт и допуск к экзамену. И первый долг по экватору нарисовался даже раньше, чем сама сессия началась.