Великий князь принял живое участие в нашей судьбе, так как считал, что он – виновник моей опалы, и мне приходится бежать с невестой-бесприданницей. Я не стал его разочаровывать, все же, несмотря на более чем десять пудов золота, из которых половина в звонкой монете и сто тысяч фунтов стерлингов золотой монетой в английском банке, я потерял аж две провинции, из которых одна – золотоносная [126] . Так что – материальные потери налицо, да и казаки сильно обижены на то, что у них отобрали две трети жалованья, и везде если и поминают Менелика, то исключительно его матушку. Я ему пожаловался на неожиданные трудности с венчанием, и он тут же помчался на телеграф, вернувшись на борт броненосца, с радостью сообщил, что Ольга Константиновна согласилась стать посаженой матерью на нашей свадьбе, а король Георг I – посаженым отцом. Свадьбу организуют в дворцовой церкви, так что мне ни о чем заботиться не надо. Я поблагодарил Сандро и попросил его быть шафером на свадьбе, а вторым шафером будет кто-то из казачьих офицеров, но они могут уже сразу отправиться в Севастополь, пока вопрос открыт. Спросил командира корабля, чтобы сильно не стеснять офицеров броненосца, я прошу предоставить отдельную каюту Маше, а сам я с казачьими офицерами могу устроиться рядом, прочие же разместятся в матросском кубрике. Константин Ростиславович согласился и сказал, что сделает максимально возможное для нашего удобства на броненосце, так как за время стоянки они так много хорошего о нас услышали, что почтут за честь наше пребывание на борту «Чесмы».

Потом я опять попросил отвезти меня на берег, так как там опять появился интендант негуса в сопровождении охраны и, похоже, происходит острый разговор с казаками. Высадившись на берег, я услышал разговор на повышенных тонах между Стрельцовым и интендантом Менелика. Подъесаул всего лишь переводил требования казаков выплатить им деньги полностью. Как бы до стрельбы не дошло, вон и Нечипоренко спешит с парохода, который уже начал разводить пары, готовясь сняться с якоря.

Оказывается, эфиопы считают пароход своей собственностью, хотя я его не заявлял среди трофеев, намереваясь использовать в своих целях как гражданское судно. Я подошел ближе и рассказал об этом, на что интендант открыл свой гроссбух и что-то стал искать, по ходу дела отдав мне листок с выпиской поставок продовольствия.

Тем временем казаки сгрузили из шлюпки пулемет, остававшийся на борту парохода, и дали очередь поверх голов. Ашкеры бросились врассыпную, впрочем, залегли, изготовившись к стрельбе. Дело приобретало дурной оборот. Это почувствовал и интендант, и сказал, что вышла ошибка, пароход наш и мы можем отваливать от причала. Казаки отправились на борт парохода, а я подошел к Нечипоренко и сказал, что у меня есть доказательства того, что наш интендант нечист на руку. Есаул взял двух казаков, попросил Стрельцова побыть за старшего, тем более что потом мы все равно встречаемся в море, недалеко от Массауа, милях в 15–20 южнее, объяснил Стрельцову, кого и где нужно взять на борт. Мы с есаулом отправились на «Чесму», вызвали Титова и приказали ему под охраной казаков (чтобы не уничтожил записи) принести его учетную книгу и расписки. Выяснилось, что наш интендант оформлял бесплатное мясо и другое продовольствие как покупки, проводя его по книге и вычитая суммы из отрядных денег – то-то они враз растаяли. Недостача получилась приличная, под суд элементарно, а там каторга – присвоение воинских сумм. Все же я решил не доводить дело до ареста и суда – Титов покроет недостачу в три с половиной тысячи золотых и еще у него останется немного на жизнь, после того как в Пирее он сойдет с корабля и больше мы его не увидим. Однако рассерженные казаки решили по-другому – они вытащили упирающегося интенданта, отобрали ключи от хранилища и швырнули его за борт.

– Гляди, вынырнул! Оно не тонет, – гоготали казаки, столпившись у борта, – может, акула его схарчит! Не, она таким гребует [127] !

Потом казаки отправились на пароход, закончивший погрузку, он отвалил от причала и пошел в море, дав прощальный гудок. «Чесма» ответила тем же и тоже начала разводить пары в котлах. Поскольку все казаки ушли на пароходе, за исключением раненого, оставленного на попечение Семиряги и судового доктора, то я остался один в каюте и перебрался к Маше, заселив в освободившуюся каюту Семирягу с Артамоновым и Новиковым.

На следующие сутки встретились с пароходом, который передал нам на борт старателей с их ящиками.

Через неделю мы бросили якорь в Пирее рядом с громадой броненосца «Николай I». Принарядившись, я в мундире действительного статского, с самодельными звездочками на петлицах и русскими орденами, все же надел эфиопскую звезду с бриллиантовыми мечами (скорее, саблями), где в середине были вмонтированы довольно крупные бриллианты, игравшие на солнце, и греческий орден Спасителя, вышел на палубу, где уже был выстроен личный состав броненосца и горстка моих людей в песочной форме. Последовала команда «На флаг и гюйс – смирно».

Поскольку из офицеров и к ним приравненных я остался один (Семиряга был в медицинском мундире с самодельными петлицами титулярного советника), отдал честь, а остальные замерли по стойке смирно. Командир корабля поздравил нас с присоединением к Практической эскадре, и мы сошли на берег. Когда шлюпка пришвартовалась к пирсу, к нам подошел человек в дипломатическом мундире, представившийся советником русского посольства, ответственным за нашу встречу. Меня и Машу он посадил в коляску, которая отправилась в лучшую гостиницу Афин, где нам было снято два номера рядом, во второй коляске ехал Артамонов с нашими вещами. Раненого казака и Семирягу повезли в русский госпиталь, остальных – в казармы на берегу, где им было отведено отдельное помещение. Советник сказал, что завтра в десять утра нас ожидают король и королева, мы приглашены на завтрак, который дает августейшая чета в нашу честь.

Я спросил, где в Афинах лучший магазин готового женского платья, так как у Маши с собой ничего нет, советник сказал, чтобы я не беспокоился, через два часа, после того как мы разместимся, к нам подъедут люди, которые все сделают.

И действительно, по приказанию королевы Машу одели «с ног до головы». Когда она попросила меня зайти, чтобы посмотреть, как сидит платье, которое ей понравилось, и то, которая фрейлина королевы посчитала уместным для приема, я был поражен тем, что номер превратился в подобие ателье или дорогого магазина с кучей шляпок, туфель, платьев всех цветов и посредине, как дорогой цветок, ослепительно сияла моя Маша.

Я спросил фрейлину, говорившую, между прочим, по-русски, уместна ли будет бриллиантовая диадема, и, вернувшись в номер, взял шкатулку с драгоценностями. Все же пришли к выводу, что диадема – это для официального выхода или свадьбы, а сейчас можно обойтись кольцом и брошью.

Утром следующего дня мы вошли во дворец, и гофмейстер представил меня как владетельного князя и действительного статского советника русской службы в отставке Александра и великую княжну Марию Абиссинскую.

Головы придворных сделали поворот налево и провожали нас взглядами все время, пока мы шли к королю и королеве, стоящих в торце небольшого зала. Я отдал приветствие, приложив пальцы к треуголке, король протянул мне руку, и я ответил рукопожатием, а потом, преклонив колено, поцеловал руку королеве эллинов. Король Георг сказал, что много наслышан и читал в прессе о моих подвигах на войне с Италией, а также об успешно проведенных мирных переговорах, и в ознаменование моих заслуг жалует меня орденом Гранд офицера ордена Спасителя, Марии жалуется бриллиантовый шифр фрейлины ее величества, и королева эллинов прикрепила бриллиантовый вензель к Машиному платью. В ответном слове я поблагодарил от себя и от великой княжны за награды и попросил августейших особ быть посажеными родителями на нашей свадьбе.