Хэнк побежал к своему пикапу, а мы готовимся последовать за ним.

— Около пяти миль. Я не против немного намокнуть.

Раскат грома заставляет меня подпрыгнуть.

Джон хмыкает и протягивает мне шлем.

— Поездка во время грозы — это не тот экстрим, который я хотел испытать с тобой. Такой дождь не приносит ничего хорошего. Прижмись головой к моей спине.

Джон заводит мотоцикл, и мы двигаемся по дороге за пикапом Хэнка. На нас обрушивается ливень, и я переосмысливаю столь легкое отношение к намоканию. Дождь, хлещущий на скорости шестьдесят миль в час — это не весело. Я сочувствую Джону, который принимает на себя основной удар, и сильнее прижимаюсь к его спине.

Становится холоднее и мокрее, и к тому времени, как Джон сворачивает на нужную улицу, я дрожу. А при виде двухэтажного дома в стиле пятидесятых, выкрашенного в зеленый и белый цвета, испытываю облегчение. Хэнк открывает гараж и машет Джону, чтобы тот припарковал мотоцикл рядом с пикапом.

К тому времени, как Джон глушит мотор, Коринн открывает дверь кухни и жестом приглашает нас войти.

— Заходите-заходите. Вы, должно быть, замерзли, — улыбается она, когда я подхожу. — Привет, детка. Я так давно тебя не видела.

— Привет, Коринн. — Я целую ее гладкую щеку, вдыхая знакомый аромат мыла с запахом сирени. — Я тоже скучала.

Независимо от времени и места, Коринн неизменно при параде. Сегодня ее губы блестят коралловым блеском, серебристо-стального цвета волосы коротко подстрижены, а на руке звенят золотые браслеты, когда она похлопывает меня по плечу, а затем улыбается Джону.

— Я вижу, ты привела с собой друга.

Джон останавливается в дверном проеме кухни.

— Джон Блэквуд. Спасибо, что пригласили, мэм.

— Ох, ну что за мэм. Вы заставляете меня чувствовать себя старой. Я выгляжу старой? — поддразнивает она.

Щеки Джона вспыхивают.

— Совсем нет, мэм… э-э-э…

— Называйте меня Коринн, — разрешает она, избавляя парня от страданий.

А потом провожает нас в большую, яркую кухню, отремонтированную в прошлом году, с темными деревянными шкафчиками и зелеными гранитными столешницами. И хоть я никогда не скажу этого Коринн, часть меня скучает по старой обстановке в стиле восьмидесятых, с ламинированными шкафчиками, столешницами из грубо обработанного дерева и выложенным серой плиткой полом.

Новый дизайн красив и полностью в стиле Коринн, но здесь нет ощущения дома, как было в старой кухне. Хотя пахнет здесь так же: теплом и гостеприимством, жарким, от запаха которого рот наполняется слюной.

Мы с Джоном снимаем куртки, и Коринн цокает.

— У вас обоих намокли штаны. Давайте посмотрим, что можно с этим сделать.

Несмотря на протесты, Коринн уводит нас, отправляя Джона в гостевую ванную комнату, а меня — в спальню их дочери Люсиль. И вскоре я уже одета в ярко-розовые штаны для йоги, которые девочка оставила, уезжая в колледж. Я встречаю Джона в коридоре и улыбаюсь. На нем старые спортивные штаны Хэнка с эмблемой академии ВВС, и они немного тесноваты.

— Секси, — говорю я, бросая взгляд на выглядывающие из-под коротких штанин щиколотки.

— Ты еще не видела мой зад, — шепчет он, походкой модели проходя немного дальше по коридору.

Штанишки действительно облегают его задницу, как у распутника. Но ему идет. Я издаю волчий вой, и он, оглянувшись через плечо, подмигивает перед тем, как вернуться ко мне. Вопреки опасениям, что Джону не понравится этот визит, он выглядит расслабленным, даже счастливым. Но стоит нашим взглядам встретиться, и юмор из его глаз исчезает.

— Ты сказала, что у тебя нет семьи.

Комментарий застает меня врасплох, и мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение лица.

— Ее нет.

Мое поведение максимально прозрачно, и мы оба это знаем. Джон наклоняется, изображая театральный шепот.

— Не знаю, заметила ли ты, Кнопка, — он бросает взгляд в сторону кухни, где приветственно горит свет и откуда слышится приглушенный разговор Коринн и Хэнка, — но думаю, заметила.

В коридоре полумрак, однако я чувствую себя словно под софитами.

— У них есть собственный ребенок.

В лучшем случае слабый аргумент, но как объяснить ему, что хоть и люблю Коринн и Хэнка, я не желаю унижаться, выпрашивая возможность стать частью их семьи. Это будет похоже на жалость или милосердие, потому что они видели, как меня бросили. Я люблю их, но не могу в них нуждаться.

Тишина становится неестественной, когда я переступаю с ноги на ногу и пытаюсь что-то сказать. Джон смотрит на меня еще мгновение, а затем обнимает. Я напряженно стою в его объятиях, но он, кажется, не возражает. Легонько целует меня в голову.