– Любит… – тяжело обронил отец. – Боюсь, Евгения, как бы безумие по Монастырю не расползлось. В диком племени одержимых выгоняют из нор. Зимой они сами умирают от холода, летом их удавливают в стороне, пока тьма не коснулась других и не отравила их души.

– Ты о чём говоришь?

Отец промолчал. Но Дарья слышала в его словах нечто дурное, нечто несказанное. Тогда Женя горячо продолжала.

– Сумасшествие само по себе не заразно – это горе одного человека, ты неправильно судишь. С Дашуткой случилась беда, и не подземными страхами объясняется, а слабостью тела, болезнью, страданьем сердечным.

– Послушай меня… – долго выдохнул отче, – не болезней подземных боюсь, а того, что в крови вашей от Нави. Боюсь, в вас пробудится тьма, от которой сам спасся. Вы плоть от плоти моей, мои дети, и не было в вас ничего, что с подземным молодняком происходит. Вы не изменились, не взываете к крови, не видите в темноте, не слышите издали. Но страшусь – кровь пробудится. Если что-то почувствуешь, сразу мне расскажи. Вместе справимся, с помощью Божьей.

Дашутка похолодела, словно провалилась под лёд. Она слышала каждое слово так ясно, как будто сестра и отец стояли рядом. Она слышала даже, как Женя прерывисто выдохнула, будто сильно испуганная.

– Я останусь с Дашуткой. Конвоем пока займётся Егор. Одной Тамаре я больше сестру не доверю.

– Из дома не выпускай, – велел отец. – Если услышишь странные речи или Дарья попросит тебя о плохом, сразу посылай за мной или Егором. Тамару держи подле себя на подмогу. Всё поняла?

– Да, отче… но сказать хочу, что родной сестре я не тюремщица и обещала, что она не в скиту сгубит молодость, а посмотрит на мир; и, видит Бог, своё слово сдержу.

Отец промолчал, вот скрипнули доски и тяжело прозвучали шаги: он уходил. Женя осталась за дверью, Дарья услышала, как она тихо плачет.

– Женя, не плачь. Всё хорошо будет. Это только со мной, не с тобой, не плачь Женечка, – бессознательно причитала она в глухую стену светлицы; не вытерпела и хотела подняться, окликнуть её через приоткрытую дверь. Но, привстала – дверь заперта: плотно закрыта, наглухо.

*************

Когда враг близко – сама душа холодеет, когда он следит, прислушивается к каждому шороху, в жилах пульсирует жидкой огонь и сердце колотится в ритме охоты: неосторожный шаг, неловкое движение, хруст ветки – сладкий миг для готового к сражению духа!

Свирь облизнулся, прислушался: есть кто-то рядом? Нельзя дожидаться в засаде, тебя самого обнаружат или нанесут удар в спину. Пружинистым шагом он прокрался вперёд. Среди вечернего стрёкота птиц и скрипа деревьев вдруг щёлкнул металл, зазвенели рассыпанные патроны, ребристо скользнула пружина, загнанная в автомат. Свирь поморщился и прокрался обратно к пустынной норе. На камне у входа сидел,скрестив ноги, Вольга. Два его боевых топора лежали поблизости. Отложив их, он любовно перебирал изукрашенный рунами автомат.

– Мешаеш-шь, – зашипел Свирь, как змея.

– Перетерпишь, – пробурчал здоровяк. Кроме них возле норы никого. Но вдруг за гущей еловых ветвей мелькнула тень. Свирь успел увернуться и нож просвистел рядом с горлом. Даже не оглянувшись, он отбил чужой выпад ладонью, уклонился от второго удара и подсёк ногу противника. Враг отпрянул, Свирь атаковал снова и снова, не ослабляя злобного натиска. Каждый удар – смертельный, острая сталь метила под ребро, в печень, в глотку или в артерию. Свирь умудрялся голыми руками отбивать чужой нож, без единой царапины.

Вольга передёрнул затвор только что собранного автомата, довольно ухмыльнулся и вновь принялся за разборку оружия. Взгляд его не касался товарищей, сцепившихся в драке. Он вскинул глаза, лишь когда Свирь уронил Саву на спину. Колено безухого Свиря прижало шею Савы к земле, но не так чтоб сломать позвонки, а только чтобы помучился.

– Ловчей надо быть, – потянулся Вольга на камне с ленцой. Свирь сплюнул загустевшую в драке слюну и позволил Саве подняться.

– Огнепалом не бряцай, не слыхать ничего, вот и не вышло ловчее! – Сава поморщился, растирая пережатую шею. – Выродился, аки кабан со свиным рылом и копытами хуже сохатого топашь, а ещё поучашь меня подбираться!

Вольга отложил автомат и взялся за топоры. На губах Свири заиграла поганенькая ухмылка.

– Что, добрехался, Савушка? Теперь тебе не с кабаном, а с аркудою силой тягаться!

Вольга подходил, не спеша раскручивая топоры, как будто и драться ленился. Но в его кряжистом теле ощущалась готовая наброситься сила. Сава нагнулся, достал нож и примерился, но схватиться с Вольгой ему не довелось. Из пустой норы вышел Яр: под распахнутой курткой голая грудь, на лице чернеют полосы сажи – Очи Тьмы, хранящие душу от тёмных сил – на плечи накинута светлая шкура. Вечер выдался тихий, прохладный, изо рта вырывались облачка пара. За спиной у него висела винтовка с засечками и царапинами, к бедру пристёгивались ножны с заветным клинком.