Я все это сам себе придумал, с дрожью подумал он. Беседовал с пустотой. Разыгрывал представление для отсутствующего зрителя.

Из сна во сне до него донесся голос Эсеня:

— Я не ненавижу тебя.

Теперь казалось — это было в другой жизни. Той зимой, когда Эсень и Оюан уже потерпели поражение от «Красных повязок», но еще не случилась Весенняя Охота, навсегда изменившая отношения между братьями. Баосян сидел у себя в кабинете, пытался придумать, как облегчить крестьянам урон от наводнений. И тут вошел Эсень. Баосян недобро подумал, что, судя по любопытству, с которым братец оглядывался по сторонам, в чиновничьих кабинетах он сроду не бывал.

— Брат! Вот ты где!

— А где ж еще мне быть? — ядовито спросил Баосян.

— Не знаю, — ответил Эсень. — Но нельзя же торчать тут круглыми сутками. Крестьяне подождут, пока… — Он осекся.

— Пока что? — живо поинтересовался Баосян. Интересно, Эсень имеет хоть малейшее представление о том, чем его младший брат занимается изо дня в день?

— Пока ты что-нибудь не придумаешь, — отмахнулся Эсень. — Что за срочность? Передохни!

Не слушая протестов, он вытащил Баосяна из кабинета и усадил на коня.

Они отправились на запад, в заболоченные земли, где Эсень любил охотиться. Хотя Баосяну и за письменным столом было прекрасно, а охоту ради развлечения он презирал, на сей раз он с радостью уступил Эсеню. Грязная болотная вода во все стороны летела из-под стремительных копыт их коней, из тростников белыми трепещущими вспышками один за другим поднимались лебеди. Вокруг всадников расстилались бескрайние просторы имения Принца Хэнани. Баосян вдруг загорелся кистью и тушью выразить меланхолию этого дикого пейзажа: стальное небо, белоснежные уборы темных гор вдали, на западном горизонте… Он до последнего таэля высчитал ущерб, нанесенный поместью проливными дождями. И все же этот затопленный мир — прекрасен.

Эсень скакал впереди. Плащ для верховой езды, синий, словно крыло зимородка, уже забрызгало грязью и водой. Баосян подумал, что, когда никого нет рядом, они с Эсенем свободны. Вот как сейчас. Нет нужды притворяться, ничто не давит, никто ничего от них не ждет. Здесь нет отца, чтобы судить. Под взглядом Баосяна Эсень выхватил лук из кожаного колчана на боку, наугад выстрелил по набирающему высоту лебедю. Он промазал, и Баосян ощутил прилив умиления: все равно что смотреть, как гончая путается в собственных лапах от восторга. Сам он скакал позади, и у него было больше времени, чтобы натянуть лук, прицелиться и отпустить тетиву.

Эсень издал ликующий вопль, увидев упавшего лебедя. Легко наклонился с седла, чтобы выловить добычу из воды, которой там было по колено. Он раскраснелся, глаза горели, волосы растрепались. Развернув коня, Эсень галопом помчался обратно — промокший и хохочущий.

Выехав на твердую землю, братья остановились передохнуть.

— Из тебя вышел бы способный лучник, если потренироваться как следует, — задумчиво заметил Эсень, когда они оба отдышались. — Отец хочет тобой гордиться. Не понимаю, почему ты не пытаешься, даже когда тебе нетрудно?

Баосяну хотелось просто побыть с братом, а не ссориться. Зачем Эсень завел этот разговор…

— Может, и так…

Клубящиеся над горами серые тучи обещали новые ливни, новые наводнения. Баосян подумал, в каком отчаянии, должно быть, сейчас крестьяне, которые живут на его землях и трудятся на благо поместья. Он единственный, кому есть дело до их отчаяния. Единственный, кто копает канавы, строит дороги и селения, наводит в поместье порядок, следит за исполнением указов. Ему по душе такое занятие, пусть никто и не признает его важности.

— …Но я хочу заниматься другим.

— Ты всегда делал что хотел, и плевать тебе было, что думают остальные.

В профиль, верхом на своем красивом скакуне, Эсень выглядел как истинный вождь. Баосян с горечью отозвался:

— Не стесняйся, говори. Я эгоист. Позор рода.

— Всем было бы проще, если бы ты изменился. И нам, и тебе самому. Вот что я думаю. По мне, ты способен на большее.

Баосян уже ощетинился, защищаясь, однако Эсень продолжал:

— Но я вижу, тебя не переубедить. Ты всеми силами бьешься за то, чтобы не меняться. Не просто же так. Что с того, что мне этого не понять? Может, мне и не положено.

Именно этот образ брата врезался Баосяну в память. Ветер швыряет в лицо пряди, выбившиеся из косиц. Меховой воротник того самого синего плаща. Веселые морщинки в уголках глаз.

— Мы разные. Выбрали разные дороги, хотим разного. Но ты навсегда мой брат.

Слезы наконец подкатили к горлу не во сне, а наяву. Баосян рухнул на колени в тронном зале и на этот раз заплакал по-настоящему, один в черном мире, сотворенном им самим. Даже когда начала раскручиваться цепочка событий, которые привели к гибели Эсеня, он любил брата. И тот любил его — на свой собственный лад, с надломом, с досадой. При всем желании они не могли ненавидеть друг друга. Потому что у них общая история. Потому что они братья.