— Да, последнее мне подходит по ситуации, но я не смогу убедительно сыграть.

— Сможете. Только держите все время в голове, что для вас — это не только месть бросившему вас супругу. Бросившему с двумя детьми без средств к существованию.

— Кстати, а детей можно оставить в квартире?

— Нет, лучше на этот вечер отвезти к родителям. Так вот, для вас это не только дело чести, так сказать. Для вас — это способ выжить, причем по всем человеческим нормам вполне честный.

— А потом? Ну, когда все произойдет, потом ведь тоже придется играть.

— А как же, милая моя! Женщина всегда играет. Только в нашем случае, женщина играет с выгодой. Хорошей материальной выгодой. Двадцать тысяч долларов — это неплохие деньги! И они стоят того, чтобы за них немного подрожать и попотеть. Ну все? Успокоились? Вот и славно. Я читаю решимость на вашем лице.

— Ну, еще не совсем. А впрочем, если все сделать, как вы говорите…

— Да мы же вас не бросим. Мы еще сто раз все отрепетируем, и по любому вопросу сразу же обращайтесь. Не стесняйтесь.

— Все, вон Медведев идет, — Леночка пальцем поправила завиток на виске. — Будем клеить.

— А тебе не страшно? — шепнула Маняша, которой совсем не хотелось приближаться к подозреваемому в убийстве Медведеву. Конечно, он не официально подозреваемый, а только в узких кругах, но все равно неприятно.

— Маш, — Леночка посмотрела на нее с серьезной сосредоточенностью, — Пашке плохо. И я могу ему помочь. Если для этого нужно будет склеить половину лицея, я склею и даже не поморщусь.

— Неужели все так серьезно?

— Тебе скажу, потому что, странное дело, обычно своему полу я не доверяю. Тебе же почему-то верю — ты не станешь подкалывать, а если попросить, то не проболтаешься. Так вот я прошу, не болтай обо мне. Особенно нашим. Все и так понимают, но когда слух на языке — то все равно неприятно. Пашке будет неприятно, мне-то плевать.

— А почему ты думаешь, что ему будет неприятно? Может быть, он просто не решается приударить за тобой?

Леночка томно повела головой:

— Он действительно нерешительный, поэтому нужно опасаться всего. Я думаю, что мое время еще наступит, я доведу его до романа, вот увидишь. Впрочем, — тут она улыбнулась и «взяла цель» взглядом, — сейчас нужно прикадрить Медведева. Костик! — Тут Леночка сорвалась с места и, легко ступая на носки, понеслась вслед за объектом. Маняща не могла не восхититься чувственностью ее движений: как тронула парня за руку, как повела головой, нарочито небрежно тряхнув волосами, как взглянула на него искоса. Медведев, конечно, тут же превратился в сладкий сироп.

«Вот умеет же, когда нужно! А Пашка — дурак!» — подумала Маняша и поплелась прочь.

Положа руку на сердце, ей вовсе не хотелось «дружиться» с Ульяной. И в этом случае Леночке повезло больше: все-таки Костя Медведев, хоть и часто обкуренный, но более приятный, чем сумасшедшая художница. Поговаривали, что вдохновение она черпает, гуляя вокруг Останкинского мясокомбината и слушая отдаленные стенания несчастных коров, которых ведут на бойню. В это Маняша не особенно верила, главным образом потому, что слух походил на плохо пересказанный дешевый триллер (из разряда тех, которые показывают поздно ночью в субботу по дециметровым каналам). И все-таки что-то неприятное в Ульяне чувствовалось еще задолго до того, как художница открывала рот, дабы выдавить из себя сиплое приветствие. То ли внешность грубая и какая-то непромытая — сальные черные волосы свисают неряшливыми сосульками, крупный постоянно красный блестящий нос, противные прыщи по всему лицу, фигура бесформенная, словно вырубленная из неровного полена пьяным папой Карло, да еще одета она всегда в черное, мешковатое: если свитер, то непременно до колен… В общем, мерзкая девица со скрипучим голосом и мрачными рассуждениями о том, что рая нет ни в этой жизни, ни после нее, есть только ад, а раз так, то нужно наслаждаться всяческой дрянью. В сумке она всегда таскает огромную книгу с репродукциями Босха и часто достает ее на переменах, чтобы «поднять себе настроение настоящим искусством». Маняша, в принципе, не имеет ничего против Босха и его мазни, но нельзя же пялиться изо дня в день на постапокалипсические мотивы. Так и «крышу» недолго потерять. Впрочем, похоже, Ульяне это уже не грозило: если у нее когда и было хоть какое-то здравомыслие, то теперь оно отсутствует или преобразовалось во что-то совершенно иное. Может быть, в талант художника. Как ни крути, а Ульяна была талантлива. Она рисовала и даже побеждала на каких-то там творческих конкурсах. Поэтому для начала Маняша решила поговорить с ней об искусстве. Проблема заключалась только в том, что об искусстве как таковом она имела весьма поверхностные познания: пару раз ходила в музей Пушкина, когда-то в детстве мама затащила ее в Третьяковскую галерею, ну и на более-менее модные выставки она, конечно, тоже забредала, но в памяти, как назло, кроме Глазунова и Церетели, из современников ничего не всплывало. А чутье подсказывало, что это не те художники, о которых Ульяне интересно рассуждать.

Под конец этих нерадостных раздумий глаз ее уловил черный силуэт Ульяны в конце коридора, и Маняша представила, какую презрительную гримасу скорчит Леночка, если она признается, что так и не нашла подхода к этой полусбрендившей художнице. Уж сама-то Леночка выкрутит Медведева, как мокрое полотенце, до капельки. Физиономия Леночки, нарисовавшаяся так некстати, заставила Маняшу перейти на бег. К своей цели она подлетела, уже едва переводя дыхание. Но ей повезло, потому что Ульяну, как выяснилось, не нужно было раскручивать на разговор, она сама резко повернулась и уставилась на Маняшу своими темными, отрешенными глазищами:

— Тебе не приходило в голову, что жизнь — полное дерьмо?!

— Только что об этом подумала, — с ходу призналась Маняша.

— Ладно тебе, — Ульяна явно не поверила. — Таким куколкам это и в голову не приходит. Для вас ведь смысл жизни сосредоточен в длине юбки.

— И что из этого? Юбка тоже может оказаться слишком длинной или слишком короткой. Есть от чего впасть в отчаяние.

Ульяна смерила ее изучающим взглядом и вдруг криво усмехнулась:

— А ты забавная. Я всегда считала, что у тебя пустота в голове. И надо же, ошиблась.