– Спасибо, женщина! Вы меня спасли от извращенца! Мы, женщины, должны помогать друг другу!

Зоенька обиделась на потаскуху за извращенца и стукнула её дерматиновой сумкой по голове. У сумки оторвалась одна ручка, видимо она не была предназначена для таких активных боевых действий, и она только смазанно прошлась по щеке потаскухи. Размазала её потаскушную кровавокрасную помаду и аспидночёрную тушь. Но для морального удовлетворения Зоеньки и этого было достаточно.

Потаскуха завизжала пронзительно и обиженно:

– Извращенцы! – и, уворачиваясь от дерматиновой боевой сумки, постыдно бежала.

Зоенька зло сжала зубы, всучила пыльные пакеты с продуктами избитому двумя сумочками Тимофею Ивановичу и ткнула его в спину кулаком, коротко скомандовав:

– Домой!

Дома она мстительно исполосовала светлые, прокисшие в тазике с мыльным раствором брюки, о чём пожалела сразу же. Денег купить новые не было. Готовить изысканный ужин она тоже не стала из мстительных побуждений, и оставила избитого Тимофея Ивановича голодным.

Утром Тимофей Иванович не смог встать с постели. На нервной почве от всех перенесённых им унижений и потрясений он заболел. Поднялась температура, глаза покраснели и слезились. И вид он имел довольно жалкий. Зоенька вызвала врача, но ходила с поджатыми губами. Тимофей Иванович смиренно сносил всё это. Проболел две недели. В гости они не пошли по уважительной причине.

Через две недели Зоенька, посмотрев женскую передачу о семейных отношениях, в которой рассказывалось, что в крахе семейной лодки обязательно повинны обе стороны, приняла решение. Решение это ей далось нелегко. Но она ощущала себя мученицей и праведницей, и это както скрашивало весь ужас предстоящего.

Она разрешила ещё один раз официальных телесных радостей для Тимофея Ивановича. Он воспользовался с благодарностью и радостью. Подглядывать, продолжая чувствовать себя праведной мученицей, Зоенька не стала.

А через год Тимофей Иванович както забыл воспользоваться своим выстраданным третьим официальным разом. А ещё через год и вовсе отказался от всех телесных радостей, кроме вкусных ужинов Зоеньки.

Диктатура Сталины Ильиничны

Сталина Ильинична внезапно увлеклась садоводством. Ну как – внезапно? Когда она выгуливалась по двору со своей собачкой, она внимательно смотрела, как соседка Татьяна Владимировна вгрызается маленькой лопаткой в каменную городскую землю. Смотрела она неодобрительно, так как, по мнению Сталины Ильиничны, все эти цветочки только отравляют людям жизнь. Место занимают, и вообще. А все почемуто радовались, что Татьяна Владимировна облагораживает двор их хрущёвки. Даже стали делиться со своих мичуринских цветами, привозя их в драных грязных пакетах. И советы давать всякие, как без этого? Все местные женщины ласково улыбались Татьяне Владимировне и стали очень положительно о ней отзываться в разговорах.

Но Сталина Ильинична както не участвовала в общем процессе, потому что не понимала ничего в садоводстве, и её это тревожило. Ей хотелось принимать цветы, распоряжаться и раздавать советы. Но всё, буквально всё шло мимо.

Но ей «повезло». Зимой умер муж и пришлось усыпить собаку. Оба заболели и покинули Сталину Ильиничну. Времени освободилось много. Внуков не было, дочь Лена была не замужем и учила других детей. А своих не случилось завести. И она всем говорила, что дети – это зло жизни. Так ей надоели её двоечники. Да и было уже поздно, вышла из возраста, когда приличные женщины рожают неприлично, без мужа.

В гости подруга Зоенька тоже перестала приглашать, и сама стала заходить редко, справедливо полагая, что незамужняя подруга – угроза домашнему очагу. Но Сталине об этом, конечно, не говорила, чтобы не обижать, а отговаривалась всякими жизненными сложностями. Впрочем, Сталина Ильинична и сама об этом догадывалась – она бы поступила точно так же со своей подругой, случись той остаться без мужа. А ведь вполне могло такое случиться! В прошлом году чуть было не дошло дело до развода у подруги Зоеньки с её Тимофеем Ивановичем. Рассказывали соседки, как она его охаживала дерматиновой сумочкой по лысой голове. Как жалела Сталина Ильинична, что не застала этого эпохального события.

Весной Сталина Ильинична присмотрелась к Татьяне Владимировне, к её клумбам, и решительно купила лопату. Вышла во двор и, немного волнуясь спросила:

– Таня, ты ведь не против, если я тоже буду тебе помогать?

Татьяна Владимировна оказалась покладистой женщиной, чего от неё никак не ожидала Сталина Ильинична, ибо недолюбливала её. Но так сильно хотелось распоряжаться во дворе, что пришлось с этим смириться.

Поначалу садоводство не давалось Сталине Ильиничне. Не нравилось ей копаться в земле: руки грязные, спина ноет, и всё, что она садила, не желало расти. Она расстраивалась, и сердилась на Татьяну Владимировну. У неё почемуто всё росло.

Татьяна Владимировна терпеливо обучала свою соседку. И по вечерам, когда уставшая Сталина Ильинична уходила домой, часто пересаживала растения, потому что соседка хоть и очень старалась, но, беседуя с жителями, высаживала цветы кверху корнем и не замечала этого.

Но иногда Татьяна Владимировна сердилась, даже очень жалела, что приняла помощь Сталины Ильиничны. Особенно в те моменты, когда она пользовалась тем, что Татьяна Владимировна была на работе. Сталина Ильинична получала в полное распоряжение все клумбы: полола, садила и пересаживала всё на своё усмотрение. Очень расстраивало Татьяну Владимировну, что хорошие растения при этом оказывались выкинутыми на помойку, а сорняки оставались на клумбе под видом благородных растений. Она сердилась, но про себя. Ворчала, собиралась с духом выгнать Сталину Ильиничну или хотя бы предложить ей сделать свои клумбы и заниматься садоводством отдельно – что вырастет, то и вырастет, и не будет Татьяна Владимировна нервничать, что погибла вся её любовно выращенная на подоконнике рассада редких цветов. Дворто большой, всем места хватит. А потом, спохватившись, что недостойно себя ведёт, Татьяна Владимировна просила про себя прощения у Сталины Ильиничны и с ещё большим терпением и участием объясняла ей основы цветоводства в городских условиях.