Батери Мэйсон стоял на углу здания.

— Не теряй бдительности, — предупредил я, — у меня нехорошее предчувствие.

Станция располагалась на ровной площадке, которая плавно поднималась к холмам в четверти мили от нее. Такая местность весьма обманчива, хоть кажется открытой и лишенной неожиданностей. Слишком понадеявшись на ее безопасность, можно потом сильно раскаяться. Мне приходилось оказываться в подобных ситуациях.

Вернувшись в салун, я застал бармена за уборкой. При виде книги его физиономия расплылась в счастливой улыбке.

— Ну, наконец! Какая замечательная книга! Благодарю вас, мистер! Премного вам обязан! — Он с восхищением повертел ее в руках и затем покачал на ладони, чтобы оценить ее вес. — Ну, наконец, — повторил он задумчиво. — Должно хватить на год или почти на год.

— Это и в самом деле замечательная книга, — порекомендовал я.

Он перевернул несколько страниц.

— Ого! Так я и думал! Очень много длинных слов и некоторые из них я еще не встречал! Да, это мне нравится. Восхищаюсь писателями, знающими так много слов… Пока догадаешься, что они означают! Книга послужит мне вдвое дольше. Спасибо еще раз, сэр!

Батери Мэйсон показался в двери.

— Кон, — позвал он, — сюда едут!

Для меня характерно жить настоящим моментом, причем осознание действительности увеличивалось с каждым чувственным восприятием. Нет сомнений, отчасти этим качеством наградила меня природа, но Джим Сазертон также внес ощутимый вклад в его формирование.

Он так жил и часто жаловался, как мало людей, которые на самом деле живут настоящим. По его словам, большинство существуют в пропасти между воспоминаниями и ожиданиями, но никогда не наслаждаются сиюминутным мгновением.

Несмотря на мою природную склонность жить настоящим моментом, именно замечания и собственный пример Сазертона развили ее во мне.

Теперь, ступив за порог салуна на яркий солнечный свет, я на минуту остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к смене освещенности. Стоя на крытой веранде, я смотрел вниз на серые доски, щели, щепки и ощущал теплоту солнца, слышал тишину и звук капающей воды, просачивающейся из цистерны в корыто, приготовленное железной дорогой для проезжающих путников. Наконец я поднял взгляд и подошел к Мэйсону, стоявшему на крыльце.

Воздух был удивительно чист. Где-то далеко на фоне голубого неба клубилось облачко пыли. Плавные переливы невысоких холмов казались мягкими из-за нежной зелени молодой растущей травы. Чувствуя тяжесть револьвера на поясе, солнце, согревающее мои плечи, я прищурил глаза, наблюдая за всадником на далеком холме.

С ним, кроме мула, которого легко узнать по походке, никого не было. Солнечный зайчик блеснул на стволе его ружья.

В совершенно неподвижном воздухе легко улавливался запах пыли даже в этом — улицей его не назовешь — узком пространстве между салуном и станцией. Вокруг нескольких зданий простиралась открытая всем ветрам местность, по которой медленно двигалась единственная точка — одинокий путник.

Батери Мэйсон неожиданно выругался и спросил:

— Кон, ты, кажется, знаешь почти всех любителей мулов?

— Только не здесь.

Но, приглядевшись, я вдруг узнал незваного гостя.

Это был Хобак. Он ехал по краю холма, чтобы выиграть время. Мурашки побежали у меня по спине, как если бы я услышал, что кто-то прошелся по моей могиле.

Опустив на мгновение глаза, я увидел муравья, борющегося с крошечной, но намного превышающей его самого былинкой. Батери высунулся из-за угла салуна, и я догадывался, какие мысли родились у него в голове…

К нам не спеша приближался Датчанин — Билл Хобак.

Мы не посылали за ним. И поскольку он вряд ли бы стал праздно слоняться по окрестным холмам, должно быть, его наняли Макдональд и Франк Шеллет. Макдональд мог и не слышать о Датчанине, значит, идея принадлежала Шеллету.

Снова Шеллет. Кто же он в конце концов?

Ни мне, ни Батери Мэйсону не стоило объяснять, кто такой Датчанин. Известный охотник на людей, выслеживал и хладнокровно убивал свои жертвы, убивал за наличные. Так обычно охотятся на бизонов или оленей. Он выслеживал, убивал и затем получал свое вознаграждение.

По рассказам у костра я знал о способности Датчанина при необходимости исчезать из виду. Про него ходили легенды, как про быстрого и меткого стрелка из любого вида оружия, каждый выстрел которого нес смерть. Отлично владея револьвером, он, однако, больше полагался на ружье или обрез, которые обычно везде носил с собой.

Никто не считал, сколько человек он отправил на тот свет. Вероятно, даже он сам. Ведь какой мясник станет вести счет разделанным тушам?

В том, что он уже заметил нас, я нисколько не сомневался. Однако Хобак продолжал следовать прежним курсом, приближаясь к станции.