Утром того рокового дня, в который жизнь Адама переменилась самым неожиданным образом, его разбудили цыгане. Адаму снилось море, никогда не виданное им наяву, снился Шумск, тоже впервые увиденный, - белый город на зеленых холмах, в золотом сиянии; снился их дом-корабль, обвитый виноградом, готовый к отплытию. Блаженную печаль расставания с родиной почувствовал Адам во сне, и тут его разбудил крик:

– Бабо, глина! Бабо, глина!

Это кричали цыгане. Адам их услышал в окно, открытое - лето стояло жаркое, сухое, без комаров - на всю ночь. Цыгане привезли белую глину, которую добывали в заброшенных шахтах, с которой не сравнимы ни мел, ни известка. Мел и известка состоят из сухости, пыльности, а белая глина, словно только что поднятая с морского дна, прохладна на ощупь и свежа; ее можно прикладывать к ранам, ожогам, ее можно есть, у нее свежесть чего-то такого, что хочется попробовать зубами - так в детстве хочется свежести незрелых яблок. В Шумске белой глиной белили стены домов.

У Адама дом был оштукатурен снаружи и тоже требовал ежегодной побелки. Цыгане разбудили Адама, продали ему глину, проехали по всему Верхнему Валу, прокричали, и когда Адам выходил со двора, по улице уже бегали дети, играя:

– Бабо, глина! Бабо, глина!

Один мальчишка, худой, как мокрый цыпленок, с венчиком седых волос округ головы, грыз кусок глины. У Адама сжались зубы от оскомины, самый гнилой из них хрустнул. Адам выплюнул его на ладонь:

– Ты это видел?

– Что?
– подбежал мальчишка.

– Зуб, вот что!

– Его надо на чердак кинуть, - посоветовал мальчишка.
– И сказать: мышка, мышка, на тебе простой зуб, дай мне золотой.

– Как же, даст она золотой...
– ответил Адам, отлично знающий, что чудес на свете не бывает, и пошел дальше своей дорогой, обеспокоенный тем, что некстати сломал зуб; он вышел из дому, чтобы быть в суде, где собирался произнести речь, ему было важно не свистеть, не шепелявить.
– Я буду говорить, так сказать, а ливр увэр, с чистого листа, - громко произнес Адам, он пробовал голос.
– Я заранее не готовился к сегодняшней речи, я всегда готов защищать истину.

Адам не свистел, не шепелявил. Судиться он шел с удовольствием, так как любил поговорить. Воротник его рубашки стягивал сиреневый галстук-бабочка, под мышкой он держал пестрый солнечный зонтик с рукоятью из фальшивой слоновой кости. Адам не боялся солнца, просто он, сам большой, тяжелый, любил все легкое, летучее: зонтики, бабочек, воздушные шары и змеи, паруса, а также шелковые рубашки, не пристающие к телу. Зонтиком этим он начинал новое увлечение - коллекцию солнечных зонтиков.

В суд Адама вызвала жена, захотевшая развестись с ним. В суде, знал Адам, выясняется истина, но какую именно истину готов был защищать, пока не знал. Он всегда был готов говорить о чем угодно.

По дороге в суд Адам побывал в краеведческом музее - хотел предложить им половецкую бабу, стоявшую у него в садике, служа украшением вроде Венеры, хотя обличьем была слишком не Венера: плоскомордая, брюхатая, кривоногая. Бабу эту нашел где-то в степи дед Адама. Епинохов, директор музея, давно уговаривал Адама продать ее, сегодня он был согласен: "К черту всех баб! К тому же деньги нужны".

Бабу, однако, продать не удалось, у музея не было денег. Епинохов сказал, что Адам слишком долго размышлял и за это время все в мире переменилось.

– Выяснилось, что городу музей не нужен! Мне даже крысиного яду купить не на что. Ну и черт с ним! Все равно гореть нам в синем пламени. Ты это читал?
– достал Епинохов газету из кармана.
– Из Черного моря скоро вырвется сероводородный газ. Не сгорим, так задохнемся, - закончил он с удовольствием, с каким обычно предвещают катастрофы, грозящие человечеству.

– Я газет не читаю, - сказал Адам.
– Лично у меня катастрофическое положение с деньгами. Хочу, пока лето не кончилось, в турне какое-нибудь закатиться, по миру поездить. Мне и сны в последнее время все про дороги снятся. Деньги позарез нужны.

– Деньги нужны, - согласился Епинохов.
– Яду купить, за электричество заплатить...

Они разговаривали в музейном зале, рядом с гобеленом, на котором был изображен зверь - собака с крыльями, - а на звере наездник - худой, согбенный старик, глядевший турком: бритая голова, вислые усы, но в польском, со шнурами, кафтане. Адам давно не бывал в музее, забыл, что тут есть, и с любопытством посмотрел на аллегорию.

– Да, это аллегория, - подтвердил Епинохов.
– Семнадцатый век, эпоха барокко. Бесценная реликвия... А на вакансию сторожа у города опять денег нет.

– И нитки не выцвели!
– удивился Адам.
– Ишь, как смотрит... Горделивый старик, - сказал он о старике с гобелена, который на собаке сидел боком к зрителям, но лицом повернутый к ним. Лицо его было сухое, точно обожженное солнцем пустыни.

– Нитки не выцвели, потому что их тогда кипятили в детской моче, объяснил Епинохов.
– А изображен здесь, судя по всему, князь Иеремия Славинецкий.

– Тот самый?
– спросил Адам.
– Знаю, знаю, как же... В детстве и я его клады искал. А что ж этот песик означает?
– ткнул он пальцем в собаку с крыльями.