На что?

Убить собственную дочь?

Нет, он не может. Он даже Мережского не тронул, а ведь действительно очень ждал, когда тот умрет! А собственную кровь он не тронет и подавно!

Да?

Ведь не может так быть, что в сердцах этих людей нет ни одной капли симпатии к младшей дочери? Ни капли любви? Где-то же должен быть и для нее уголочек? Пусть даже совсем крохотный!

Мать страдальчески простонала:

— Ой, глупая! — и закрыла лицо руками в дорогих перчатках. Почти все пальцы ее были украшены перстнями с драгоценными камнями. Кате казалось, что их блеск слепит ее. Захотелось заслониться, спрятаться.

Георгий презрительно резюмировал:

— Она сошла с ума.

Катя вздрогнула и разжала кулаки. Пальцы оказались липкими. Она поцарапала собственные ладони до крови? И только сейчас это заметила.

— Да, сошла, — отец прищурился. А потом вдруг чело его разгладилось, он улыбнулся и встал. — Что ж, пора и честь знать. Маша, Мария, Георг, мы торопимся.

Родственники недоуменно переглянулись, но послушно покинули свои места и направились к выходу. Аристарх на прощание обернулся к дочери и сымитировал поклон.

— Не потеряйте голову, графиня. И не отбейте ее содержимое. Темной стороны, милая.

Он вышел, весело насвистывая модную песенку, словно был ровесником Николая, а не мудрым и опытным членом дворянского собрания. Екатерина вдруг почувствовала себя мышкой, попавшей в ловушку. Внезапная радость инкнесса наводила на нее ужас.

Что еще задумал ее отец?

* * *

Когда дверь кабинета открылась, Михаил, не находивший все это время себе места, облегченно выдохнул и встал.

— Ка…

Горло пересохло в миг, сердце забилось чаще. О нет, не от любви. И даже не от ненависти. От испуга?

Мария Ивлеева, урожденная инкнесса Ляпецкая, плавным шагом прошла к столу. Пышная трехцветная юбка покачивалась при каждом ее движении, почему-то наводя на мысль о линии бедер. Слишком низкое декольте, на грани приличий, при каждом вздохе становилось все более откровенным. Женщина остановилась напротив Михаила, развернулась к нему лицом, давая рассмотреть себя во всей красе и в тоже время с презрительной жалостью окидывая его ответным взглядом.

— Так это ты юрист сестры, появившийся из ниоткуда?

Михаил отмер. Намеревался сесть, но в присутствии стоящей женщины это было бы неприлично. К тому же ему совсем не хотелось, чтобы бывшая невеста возвышалась над ним во всем своем великолепии. Она и так мнила о себе слишком много.

— Да.

Голос был хриплым, но не дрогнул.

Гостья смахнула стопку бумаг на пол и присела на край стола.

— Усердный мальчик из провинции, я полагаю? Что ж, подобное дело — неплохой старт для столицы. Если, конечно, это дело увенчается успехом.

Змея. Гибкая, яркая, красивая. Опасная.

А раньше она казалась ему прекрасной хрупкой бабочкой.

— Смотря что считать успехом.

— Да, — Мария понимающе улыбнулась. — Вопрос в целях, которые мы ставим. В наших желаниях. Возможно, у тебя есть желание, которое я могла бы помочь исполнить?

Михаил замер.

Мария чуть наклонилась вперед и заговорщически зашептала:

— Место в столичной конторе? Деньги? Приличная невеста? Я знаю одно купеческое семейство…

— Поцелуй.

Слово слетело с губ раньше, чем дошло до мозга. Воистину змея. Каждым плавным движением, каждым взмахом ресниц, Мария гипнотизировала его. Окрашенные в ярко-красный цвет полные губы притягивали взгляд. Красивая обертка будоражила воображение и память отвергнутого жениха. Михаил вспомнил первое соприкосновение губ, пылкое, подаренное ему невестой украдкой. Ее румянец. Ее звонкий смех. Когда эти губы еще были розовыми, а не алыми, румянец настоящим, а не нарисованным, а платья стоили дешевле и выглядели скромнее. Куда делась озорная девочка? Существовала ли она когда-либо на самом деле, или то всего лишь плод его воображения?

— Поцелуй?

Изумление сменилось пониманием, а потом осознанием собственного превосходства. Мария снисходительно улыбнулась и убрала бедро со стола.

— Это весьма дорогой дар, — заметила она, без особого интереса оглядывая комнату.

— Да.

Очень дорогой, судя по стоимости ее украшений.

— И что же ты мне подаришь в ответ?

«Ты». Так разговаривают либо с близкими, либо со слугами. Михаил довольно быстро перешел из первой категории во вторую. Не сейчас, еще тогда, шесть лет назад. Для этого хватило двух разговоров: с инкнессом Ляпецким, закончившимся рубцом на лице, и с Марией, что поставила точку в их отношениях скупыми слезами и фразами, вложенными ей в голову мудрым папенькой.