— Можете вылететь немедленно? Прорвалось до сорока танков с мотопехотой. Наши фронтовые подразделения не смогли остановить прорыв и хотят вновь закрыть брешь этим вечером. Но эти русские продвинулись уже далеко и их нужно атаковать, чтобы они не смогли расширить район прорыва. Если им удастся это сделать, они могут нанести огромный ущерб нашим тыловым линиям снабжения.

Это все та же самая старая история. Я слишком долго нахожусь в секторе Шернера, чтобы долго удивляться. Наши братья по оружию на фронте залегли и пропустили танки над собой, а теперь ожидают, что мы будем таскать для них каштаны из огня. Они оставили нам честь разобраться с вражескими силами в их тылу, надеясь, что смогут закрыть брешь в тот же самый вечер или через пару дней, обезвредив окруженные вражеские силы. Здесь, в Курляндии, это особенно важно, потому что любой прорыв противника может привести к распаду всего фронта.

После краткого анализа ситуации я говорю фельдмаршалу: «В темноте вылет не будет иметь никакого успеха, потому что мне нужен дневной свет для атак танков и грузовиков с малой высоты. Я обещаю подняться в воздух на рассвете силами всей третьей эскадрильи и противотанкового звена для атаки того места на карте, которое вы мне укажете. Затем я немедленно свяжусь с вами и дам вам знать, как выглядит ситуация». Согласно тому, что он мне сказал, красные проникли в озерный район и в данный момент, со всеми своими ударными бронетанковыми соединениями находятся дороге, идущей между двумя озерами. Тем временем я инструктирую лейтенанта Вейсбаха с помощью телефона собрать метеодонесения из всех возможных источников и разбудить нас так, чтобы мы могли вылететь в предрассветные сумерки и появится над целью с первыми лучами солнца. Краткий телефонный звонок командирам звеньев и дальше все идет автоматически. То, в чем вы практиковались сотни раз, вы можете делать даже во сне. Повар знает точно когда подавать кофе. Старший механик до секунды знает когда нужно строить наземный персонал и начинать подготовку к вылету. От меня требуется лишь сообщить звеньям:

— Первый вылет в 05:30.

Рано утром над аэродромом стоит густой туман. Ввиду срочности этого задания и надеясь, что в районе цели видимость будет лучше, мы взлетаем. На низкой высоте мы идем курсом на юго-восток. К счастью, местность внизу плоская как доска, иначе полет был бы невозможен. Видимость чуть более 400 метров, особенно когда еще не совсем светло. Мы летим уже примерно полчаса когда туман опускается к земле, потому что мы приближаемся к озерному району. Из-за трудностей полета на высоте 50–60 метров я даю приказ перестроиться. В целях безопасности мы выстраиваемся в один ряд. Соседние самолеты движутся в приземном слое тумана и время от времени исчезают из виду. При этих погодных условиях мы не сможем успешно атаковать. Если нам придется сбрасывать бомбы, из-за малой высоты разлетающиеся осколки могут повредить наши собственные машины. Простое пребывание в зоне цели никому не помогло. Я рад, когда последний из нас благополучно приземляется. Я информирую обо всем фельдмаршала Шернера и он говорит мне, что получил те же самые метеосводки с линии фронта.

Наконец, ближе к девяти часам утра слой тумана над аэродромом немного расползается и поднимается на высоту 400 метров. Я вылетаю вместе с противотанковым звеном в сопровождении седьмого звена, которое должно бомбить цели. Под самым слоем тумана мы вновь идем на юго-восток. Но чем дальше мы летим в этом направлении, тем ниже опускается нижняя кромка. Вскоре мы опять вынуждены опуститься на высоту 50 метров, видимость крайне плохая. На местности нет почти никаких ориентиров и поэтому я лечу по компасу. Начинается район озер, погода остается отвратительной. Я с северо-востока приближаюсь к той точке, которую фельдмаршал дал мне как местоположении ударных клиньев. Я делаю небольшой крюк на запад и пролетаю мимо цели, таким образом, чтобы после захода на цель я продолжал бы лететь по прямой к дому, крайне необходимая предосторожность в такую погоду. Если враг так силен, как это нам описывали, он, вероятнее всего, защищен соответствующим зенитным огнем. Мы не можем осторожно приближаться к цели под прикрытием холмов или деревьев, потому что заходим в атаку над водой, соответственно при выборе тактики зенитный огонь нужно принимать во внимание. Держаться вне поля зрения зенитчиков, то выходя из облаков и прячась, в них не момент быть рекомендовано всему строю из-за опасности столкновений так близко от земли, хотя это и возможно для одиночного самолета. Пилоты должны будут уделять внимание исключительно самому полету и не смогу достаточно сконцентрироваться на их задаче.

Мы летим низко над водой, заходя с юга, погода пасмурная, я ничего не могу различить дальше 700–800 метров. Сейчас прямо впереди я вижу темную движущуюся массу: дорога, танки, грузовики, русские. Я немедленно кричу: «Атака!» Тут же почти в упор оборона открывает огонь прямо по моей машине: стреляют сдвоенные и счетверенные пулеметы, автоматы, все ярко освещено вспышками. Я лечу на высоте 30 метров и столкнулся с самой серединой осиного гнезда. Не пора ли выбираться отсюда? Другие самолеты развернулись веером по обе стороны от меня и оборона не уделяет им такого внимания. Я кружусь и бросаю машину из стороны в сторону, выполняя самые сумасшедшие оборонительные маневры чтобы избежать попаданий, я стреляю не целясь, потому что попытка выровнять машину для более точного прицеливания означала бы непременную гибель. Когда я достигаю танков и машин я немного набираю высоту и пролетаю прямо над ними, я каждую секунду жду попадания. Это все кончится плохо, моя голова такая же горячая как и металл, с визгом проносящийся мимо. Через несколько секунд раздается громкий стук. Гадерман кричит: «Мотор горит!» Попадание в двигатель. Я вижу, что двигатель не дает нужных оборотов. Пламя лижет кабину.

— Эрнест, прыгаем. Я немного наберу высоту и буду лететь сколько смогу, чтобы убраться с пути русских. Недалеко я видел наших парней.

Я пытаюсь подняться выше — я не имею представления о нашей высоте. Темное масло на остеклении кабины, я больше ничего не вижу и сбрасываю фонарь, чтобы хоть что-то разглядеть, но это тоже не помогает, языки пламени закрывают все вокруг.

— Эрнест, прыгаем прямо сейчас.

Двигатель запинается и трещит, останавливается, работает снова, останавливается, работает… Наш самолет станет нашим крематорием вон на том лугу. Мы должны прыгать!

— Мы не можем, — кричит Гадерман, — высота всего метров тридцать.

Ему сзади лучше видно. Он тоже сбросил свой фонарь, оборвав провод интеркома. Мы больше не можем говорить друг с другом. Его последние слова: «Мы над лесом!» — я тяну на себя ручку изо всех сил, но самолет отказывается карабкаться вверх. Гадерман сказал, что мы летим слишком низко, чтобы прыгать с парашютом. Можем ли мы сесть? Возможно, что да, даже если я ничего не вижу. Для этого двигатель должен работать, пусть и неустойчиво.

Я медленно убираю газ. Когда я чувствую, что самолет стал проваливаться вниз, я бросаю взгляд по сторонам. Я вижу как земля проносится мимо. Мы сейчас всего на высоте 6–7 метров. Я напрягаю мышцы на случай удара. Неожиданно мы касаемся земли и я выключаю зажигание. Двигатель останавливается. Может быть, нам пришел конец. Затем что-то грохочет и я больше уже ничего не помню.

Я ощущаю что-то вокруг себя, следовательно я еще жив. Я пытаюсь восстановить в памяти: я лежу на земле, я хочу встать, но не могу, я пригвожден к земле, боль в ноге и голове. Затем до меня доходит, что где-то должен быть Гадерман. Я зову его: