— Праведный да творит правду еще, сбирающий да сбирает, — слышал он брата Одо. — Ибо грядет второй лов, и кто сможет уклониться?

Пераль шел к себе торжествуя, быстрым шагом, и ему казалось, что яичная скорлупа победно хрустит под его башмаками. В своем темном холодном замке князь Теодохад с поклоном выслушивал его слова:

— Я слыхал, некий князь просто разламывал приносимые ему яйца и находил там мертвых ночниц. Вы не находите это забавным. Теодохад?

— О да, ваша милость, — произносил тот.

— Вообразите себе, он даже не знал, что можно заполучить их живыми. Ну не болван ли? Как вы считаете, Теодохад?

— Чистый болван, ваша милость, — подтверждал тот.

— Немного любви, Теодохад. Прижать их к сердцу, глядишь, они и оживут. О, любовь творит чудеса. Что вы думаете, Теодохад?

— Совершенно верно, ваша милость. Любовь творит чудеса.

— И зарубите себе на носу, Теодохад, — лов, а не сбор. Вы меня поняли? Лов, а не сбор.

— О да, ваша милость.

Лестница показалась ему нестерпимо длинной и невероятно темной. Он раскрыл свою дверь — и застыл на пороге. Крышки сундуков были откинуты, ячейки пусты. Палка со стуком выпала из его руки. На кровати, на груде пустых яичных скорлупок, обняв их руками, спал юный Антонин Штюблер, а тем временем последние бабочки князя Теодохада вылетали в окно — живые, свободные.

Анидрос, пожалуй, самый маленький из всех Кикладских островов. И самый безлюдный. День-деньской кружат над ним бессчетные морские птицы, издавна облюбовавшие этот скалистый кусочек суши, и крик их немолчен и протяжен. Безлюдье острова вошло бы, наверное, в легенду, если бы некоторое время назад один предприимчивый грек не открыл здесь небольшой пансион для тех, кто желает уединиться и насладиться одиночеством. Остров для этого идеальное место. Его белые крутые пляжи всегда пустынны, а с вершины одного из утесов, где с давних пор находятся развалины древнего храма, посвященного Посейдону, открывается волнующий и незабываемый вид на гладкое лазурное море и контуры соседних островов в голубоватой дымке.

Года три назад, когда очередной туристический сезон подходил к концу, и прибытия новых отдыхающих не ожидалось, остров взволновало событие, сколь неожиданное, столь и небывалое. На пляже был убит английский турист, и убийство это было обставлено событиями настолько неожиданными и зловещими, что кое-кто начал уже подумывать о вмешательстве врага рода человеческого. Еще через два дня, как бы подтверждая эти, вроде бы, нелепые домыслы, постояльцы пансиона и весь персонал, объятые ужасом, в полном составе погрузились на катера и покинули остров. Вечером того же дня на остров прибыл опоздавший, Геннадий Рыбнов.

Солнце заходило. Последние его лучи окрашивали багрянцем пустой причал. В вышине, на темных утесах, устраивались на ночь с громким криком мириады пернатых обитателей острова. Вверх к пансиону вела длинная, очень крутая лестница, и Рыбнов начал медленно подниматься по ней. За его спиной солнце неумолимо погружалось за край медного моря.

Пансион был темен и пуст. В холле Рыбнов поставил сумку с вещами на пол и огляделся. От тишины звенело в ушах. Часы на стене не показывали время. Странное напряжение стояло во всем здании. Казалось, каждая вещь трепещет. Он прислушался. Море отсюда бывает слышно разве что в часы бури.

Он оставил вещи в своей комнате и проследовал на кухню. Продуктов в огромных холодильниках было запасено вдоволь. Он разогрел плиту, приготовил себе ужин и поел. После курил и слушал тишину. Тишины не было слышно, она затаилась.

Ночью к нему пришел мертвый.

Он стоял у изножья кровати, одетый в костюм, который коробом торчал на нем, точно задубел от морской соли, и в руке своей держал что-то продолговатое. Рыбнов взглянул: то был черный мелок. Им тот принялся чертить что-то на стене, мелок крошился, скрипел, мертвый писал с трудом, Рыбнов ждал, не дождался, уснул.

Наутро погода была чудесная. На небе белые ажурные облака вытянулись в недлинную гряду. С моря задувал ветерок. На стене красовалась черная, уродливая буква «М». Рыбнов решил искупаться.

С полотенцем через плечо он спустился по той же длинной лестнице на пляж. На узкой, освобожденной от камней прибрежной полосе стояли под пестрыми зонтиками шезлонги. Рыбнов выбрал один, тот, что поближе к морю, повесил на него свое полотенце, набрал в грудь воздуху и с разбегу нырнул.

Вокруг было море, и в нем Рыбнов плавал. Он все забыл, все оставил на берегу, при себе имея только свое тело, легкое и свободное, чтобы резвиться, и плавать, и подныривать, и рассматривать на дне всевозможные морские безделушки.

На берегу его ждал мертвый.

Со странным напряженным вниманием он держал в руках полотенце Рыбнова, вглядываясь в него, точно ожидая, что разноцветные полосы на махровой тряпице откроют ему значение чего-то, что он тщетно силится разгадать. Рыбнов остановился неподалеку и в свою очередь принялся разглядывать мертвого. Несомненно, это был тот самый англичанин, про убийство которого он читал в газете. При дневном свете, на пляже, среди зонтиков его длинная, не отбрасывающая тени фигура смотрелась особенно дико. Главное же, было не видно, отчего он умер. Рыбнов приблизился, чтобы разглядеть его поближе, и тут же зажал нос пальцами. Ему захотелось вырвать свое полотенце у того из рук, он уже собрался было это сделать, но в этот момент мертвый аккуратно положил полотенце на край шезлонга и медленно удалился. Рыбнов проводил его взглядом, улегся на шезлонг и подставил лицо солнцу. Отдых обещал быть сказочным.