Дидим облизнул пересохшие губы и добавил:

— Когда я узнал, что Македон в Александрии, я сказал: "Это перст божий!" Я понял, кто мной руководит.

Некоторое время она простояла молча, смотря куда-то в одну точку, поверх головы Дидима, затем сказала:

— Зачем ты мне все это говоришь? Разве ты не сознавал своего поступка? Не лучше ли тебе покаяться, Дидим?

— Каюсь, каюсь, госпожа моя. Сознаю, что поступил расчетливо, как торговец. Что воспользовался твоей печалью, заботой Нофри, твоим медовым пиром… Но делал это не только ради его спасения. Далеко не ради него. И ради тебя тоже. Ему нужно было спастись, тебе — избавиться от Арсинои…

— Ах вот оно что! Все это безобразие ты хочешь связать со мной и моей сестрой?

— Филон не исполнил бы твоего желания, милая царица. Не обманывай себя. Тут нужен безрассудно смелый человек, способный на дерзость.

— Дидим! — прервала его Клеопатра, нахмурив брови. — Кто заставлял тебя лезть в мои дела? Я просила? Я спрашивала у тебя совета?

Тот, несмотря ни на что, твердил свое:

— Лучше Македона этого никто не исполнит. Я ему сказал: "Убей Арсиною и возвращайся!" Мальчик с детства обожает тебя — и будь уверена, он избавит тебя от грозящей беды. Его никто не остановит. Даже потусторонние силы.

Царица выслушала его и безнадежно покачала головой, как бы говоря: "Я ему одно, он мне — другое".

— Ты всегда удивлял меня, Дидим, — сказала она. — Но сейчас удивил ещё больше. Ты умеешь читать чужие мысли. А это не всегда хорошо. Тебе известно то, чего не должно знать постороннему. Ты становишься опасным, друг мой. Знаешь, как цари поступают с подобными людьми?

Дидим поджал губы, подвигал кустистыми бровями, как бы размышляя о чем-то, а потом, взглянув на царицу, кивнул, давая этим понять, что ему известно, как цари освобождаются от опасных для них подданных.

— То же ждет и тебя. Ты вмешался туда, куда тебя не просили. Из-за тебя погиб человек. — Он поднял руку и раскрыл рот, желая вымолвить слово, царица притопнула ногой. — Молчи! Я больше не хочу тебя слушать! Вот мое решение! Я не отдам тебя суду, и тебя не подвергнут позорной казни. В знак моего доброго расположения я предлагаю тебе самому избрать способ, как расстаться с жизнью. Выбирай: либо яд, который тебе даст Останес, — царица указала рукой в сторону молодого человека, безбородого и безусого, с длинными, до плеч, как и у всех астрологов, черными волосами, державшего в одной руке за ремни кожаную суму, а в другой — круглую чашу, — либо аспида. — На этот раз она устремила свой взор на двух молоденьких девушек с одинаковыми плетеными корзиночками в руках.

Клеопатра продолжала:

— И яд, и укус змеи мгновенно и безболезненно лишат тебя сознания. Можешь мне поверить, это испытанный и надежный путь покинуть этот грешный мир.

Дидим, размышляя, склонил голову к груди. Собственно, он ожидал, что все закончится именно так. Клеопатра, богом избранная решать участь любого человека, находящегося в её власти, предлагала ему наиболее легкую смерть, и с её стороны это было благородно, ибо Дидим считал себя особым человеком, какими были Платон и Эпикур, и поэтому к её предложению отнесся без волнения и с должным почтением.

— Ну что ж, — согласился он спокойно, будто речь шла об обычном выборе поступка: сидеть или стоять, идти или пускаться в бегство. — Коли мне суждено принять смерть из твоих рук, госпожа моя, пусть она будет сладкой. Я выбираю аспида.

— Так я и думала. Ты мудр, как Урий. Хочешь приобщиться к вечности, как приобщаются только змеи: при помощи фиалки-яда йозиса. Мне это понятно. Чтобы воскреснуть, нужно умереть. Умереть в образе змея, который кусает себя. Твой выбор, как всегда, безупречен.

Она слегка развернулась в сторону своих служанок и четко, не повышая голоса, проговорила:

— Какой из них ты повелишь поднести тебе аспида?

Дидим вгляделся в милые лица двух юных созданий. Одинакового роста, стройные, с черноволосыми головками, они держали в обеих руках по корзиночке с крышками и являли собой божественную невозмутимость. Поднявшийся ветерок дергал коротенькие юбчонки — единственную одежду на их голых телах — и шевелил волосы. Он переводил свой взгляд с одного лица на другое и вдруг определил, что девчонка, стоявшая слева, была с ним этой ночью и что это не кто иная, как Ишма, любимица Клеопатры. Он направил взор в её глаза, и она улыбнулась, или ему показалось, что улыбнулась, потому что улыбка скользнула по её губам настолько быстро, что он даже засомневался, была ли она вообще; тем не менее это помогло ему сделать выбор. Он подумал: "Она выбрала меня ночью, я выберу её днем". И указал рукой.

— Пусть она!

Ишма, ступая осторожно, поднесла ему корзиночку на вытянутых руках, точно там было что-то жидкое, которое она боялась расплескать. В корзиночке слышалось сухое шуршание, свидетельствующее о том, что в ней сокрыто живое существо.

Так же осторожно Дидим принял корзиночку и опустил на землю подле своих ног.

Стоявшие молча смотрели на него.

Ближе всех находилась царица. Лицо её было спокойно-строго. Она ждала, наблюдая за ним из-за полуопущенных длинных ресниц.