— Мой отец, — говорил Павел Григорьевич. — Ну а твой дед, стало быть, называл таких людей «везунчиками», а остальных и себя в том числе, причислял к разряду «неисправимых и восторженных идиотов, которые, копаясь в прошлом, пытаются прозреть будущее».

Казалось бы, Павел Григорьевич не рассказывал Нике ничего нового, ничего, о чём бы им не говорили в школе. О том, что предшествовало катастрофе: пошатнувшаяся экология, голод, таяние ледников, подъём вод мирового океана, бесконечные и изматывающие войны за ресурсы, и наконец, астероид, пролетевший в опасной близости от Земли и спровоцировавший высвобождение дремавших внутри неё огромных масс воды. Всё это было в учебниках, но рассказы отца «оживляли» скучные параграфы. Слова «экологические беженцы» вставали картинкой перед глазами, становились объёмными, наполняясь людским горем и отчаянием. А за сухими цифрами жертв эпидемий и голода Нике виделись люди, с их чаяниями и надеждами, любовью и ненавистью, верой и неверием.

— А вот почему нельзя было построить несколько таких башен, а, пап? — этот вопрос всегда занимал Нику больше остальных. — Например, три. Нет, не три, десять! Или вообще много. Мы могли бы спасти миллионы людей.

Павел Григорьевич лишь грустно улыбался.

Ника и сама понимала, что в тех условиях это было просто невозможно. Башня строилась не столько на деньги государства, сколько на средства меценатов: богатых людей, которые, поверив в надвигающуюся катастрофу, стремились купить себе и своим семьям комфортные места в раю. Отчасти благодаря этому в их сегодняшней Башне и существовал надоблачный уровень, чья роскошь и богатство резко контрастировали с серым и безликим пространством остальных этажей.

Увы, билет в рай тем людям аннулировали. Первые девятнадцать лет безоблачной жизни верхушки сменились эпохой военной диктатуры. Эпохой людей, похожих на деда Веры, старого генерала — сухого подтянутого человека с суровыми глазами-льдинками, или на дядю Мишу — добродушного и домашнего, со смешной щёточкой усов. У этих людей было то, что оказалось гораздо важнее и сильнее денег — оружие и право отнимать жизнь.

Военная диктатура сменилась другим строем, более правильным (в школе им твердили — справедливым), а верхние этажи — богатые и притягательные для простых обывателей — остались. Народу от этого храма отщипнули кусочек, выделив нижний ярус и обозвав его общественным. И внешне всё выглядело вполне пристойно, если бы не неприметные будки КПП, охраняющие надоблачный мир, в которых по-прежнему власть была в руках тех, кто умел убивать.

***

Общественный ярус оживал лишь в выходные, когда сюда приезжали люди с других этажей Башни. В рабочие дни тут было пусто. Казалось, если громко крикнуть, то ответом будет лишь гулкое эхо, которое пронесётся по коридорам, отталкиваясь от бетонных стен и натыкаясь на несущие колонны.

Ника прошла мимо неработающего магазинчика — через приоткрытую дверь видно было двух уборщиц, одна мыла полы, другая протирала прилавок, мимо закрытого кафе, вывернула на дорожку, ведущую к парку, но до самого парка так и не дошла — остановилась на пустой детской площадке. Уселась на качели и принялась медленно раскачиваться, насвистывая привязавшийся с утра мотивчик и поддевая носком ботинка задравшийся в одном месте, потёртый синтетический ковролин. Некогда зелёный, он должен был имитировать травку, но сейчас представлял собой грязно-серое лохматое нечто.

Большие электронные часы напротив детской площадки медленно отсчитывали время, подмигивая Нике крупными красными цифрами.

Вчера вечером к ней забежала Вера, но, застав в их квартире Сашку (Сашка теперь все вечера проводил у них), не стала заходить дальше прихожей.

— Завтра в пять в нашем кафе, — коротко бросила она Нике в своём обычном приказном тоне. Сашку Вера не удостоила даже взглядом.

Ника никак не могла понять, почему её подруге так не нравится Сашка. Когда вечером, после той вечеринки у Эммы, Ника вернулась к себе в комнату, которую она делила с Верой, та ещё не спала.

— Ну и где ты была? Ушла от Эмки, и мне даже ничего не сказала, — Вера оторвала голову от подушки и сердито посмотрела на Нику.

— Ой, Верка, — Ника присела на краешек Вериной кровати, весело тряхнула рыжими кудрями. — Ты не представляешь, что было! Ты знаешь, с кем я сейчас была? С Сашей Поляковым!

— С Поляковым? С ума сошла? — Вера мячиком подскочила на кровати.

Ника засмеялась. Ей хотелось рассказать подруге, как они с Сашкой гуляли по длинным пустым коридорам, какой у него необыкновенный голос, как они почти коснулись пальцами как будто случайно, но на самом деле не случайно, как… Но она не рассказала. Вера всё равно не поняла бы её.

***

— Привет, давно ждёшь?

Ника вздрогнула и повернулась. Она предполагала, что Вера придёт одна, но та появилась вместе с Оленькой. Сердце неприятно кольнуло. Ника не признавалась самой себе, но причина была простая — она ревновала. Ревновала Веру к этой тихой, кроткой девочке, милой, улыбчивой и неконфликтной. Иногда дулась на Веру, иногда подчёркнуто не замечала Оленьку, иногда грубила и язвила, хотя добрая и старательная Оленька явно не заслуживала такого отношения.

Ника постаралась отогнать подступившую комом к горлу ревность.

— Не, не очень.

— Ой, Ника, я так давно тебя не видела!

На Оленькином лице было написано такое радушие, что Ника на мгновение устыдилась своей нелепой детской ревности.

— А мы только-только сегодня утром о тебе вспоминали, правда, Вера?

Вера кивнула. Она внимательно смотрела на Нику.

— Не открылось ещё кафе?

Ника пожала плечами. Кафе открывалось по вечерам, но в рабочие дни у него не было чёткого графика работы, всё зависело от наплыва посетителей.