Вот так говорил Бичен перед Роллрайтскими Камнями, и кроты, слышавшие его, узнали в нем явившегося им Крота Камня и возрадовались.

?

Еще за несколько дней до Самой Долгой Ночи Скинт и Смитхиллз предупреждали Триффана, что с таким страхом ожидаемое наступление грайков на Данктонский Лес скоро состоится.

Дозорные, которых Скинт еще летом посылал на разведку к подземному переходу, состарились, а некоторые из них умерли в холодные дни к концу ноября. Тем не менее, как ни жалки были дозоры Скинта, данктонцы заметили, что с началом декабря патрулирование подземного перехода усилилось.

Теперь гвардейцы осмелели, они то и дело проникали в саму систему, и подсматривающие за ними дозорные удивлялись, что молодых и сильных кротов послали стеречь больных и убогих стариков.

Гвардейцы между тем становились не только назойливее, но и наглее. Раньше они дразнили и преследовали старых кротов в лесу, а теперь стали при возможности бить их, как избили в свое время Соррела. В декабре избиения привели к еще одной смерти, и Триффан посоветовал снять дозоры…

Но Скинт и Смитхиллз получили слишком хорошую боевую подготовку, чтобы совсем ничего не предпринимать.

— Системам нужны дозорные, как кротам глаза, — говорили они. И, не желая обременять остальных несением дежурств, сами переселились на Луга и по очереди наблюдали за подземным переходом. Изредка компанию им составлял Маррам.

Скинт в эти дни мало разговаривал, Смитхиллз становился все медлительнее, но наблюдать — это было их дело, хотя оба уже и не знали, что же предпринять, если увидят какую-либо опасность.

Сказать по правде, оба надеялись, особенно Скинт, до конца своих дней увидеть невероятное: как отряд грайков пройдет через подземный переход и поднимется по склону сказать, что противостояние закончено, что никто не победил и никто не проиграл, что есть Слово и есть Камень, а потому — да будет мир!

Это была мечта двух старых кротов, столь же единодушная, как воспоминания обоих о Грассингтоне и реке Уорф, где оба провели детство, и для обоих Слово и Камень значили тогда одно и то же, а именно ничего. И они были счастливы.

Но действительность не имеет ничего общего с мечтами, и оба знали это. Грайки сосредоточивали силы, патрулирование проводилось все жестче. Близилась беда.

Но как бы Скинт и Смитхиллз ни беспокоились о судьбе системы — об угрозе для самих себя они не думали. Они уже начали уставать от жизни и забывать чувство страха, и теперь их больше тревожило предчувствие, а не сами грядущие беды.

Один другому даже сказал как-то:

— А что, старина, если они придут, сразимся с ними. Заберем с собой нескольких ублюдков!

На что другой ответил:

— Я тоже так думаю, но смотри, как бы твои слова не дошли до Триффана!

Их предупреждения, однако, не нарушали все возрастающего благодушия, которое воцарилось в Данктоне после ухода Бичена. Кроты беседовали между собой, вера в Камень возрастала, все были в полном умиротворении — насколько это могут позволить ноябрьские холода. Община, говорил Триффан, заботится о своей смерти так же, как и о жизни.

Итак, в системе царило благодушие; поговаривали, что лучшее тому подтверждение — вид ворчуна Доддера, бывшего яростного сторонника Слова, который время от времени приходил с Мэддером и Флинтом к Камню и прохлаждался на поляне, пока его друзья возносили молитвы. Потом, очень медленно, помогая друг Другу, они прокладывали путь через лес обратно к Ист-сайду, и там возобновлялось шумное, но дружелюбное ворчание.

После объявления Закона Триффан не вернулся в Болотный Край, а остался с Фиверфью в южных норах, где они вырастили Бичена.

Так спокойно было в системе, так стары оставшиеся в ней кроты, многие из которых отсчитывали дни до Самой Долгой Ночи, с трогательной надеждой говоря, что, если Камень позволит им дожить, они увидят встречу весны с зимой. Однако старость одолевала их; молодой крот Бичен, их гордость и радость, ушел и был в безопасности, и теперь слабеющие, запавшие глаза могли лишь всматриваться в декабрьское небо и гадать, где он и как, да молить Камень дать ему силы.

Декабрь тянулся медленно, до Самой Долгой Ночи оставалась целая жизнь. Некоторые и вправду умерли, не дождавшись ее, с удивлением на сморщенных рыльцах. Совершенно неожиданно умер Боридж, а Хизер, страшно исхудавшая, баюкала его и разговаривала с ним до самого конца, как с кротенком, которых у нее так никогда и не было.

Ослабла Тизл, Фиверфью поспешила к ней. И старая добрая кротиха стала поправляться, говоря, что дождется Самой Долгой Ночи, пусть даже это будет последним, что она увидит в жизни.

Дождь, мгла, холод, ясные дни, голые деревья… Сам лес, казалось, постарел.

Во второй трети декабря, когда Самая Долгая Ночь наконец приблизилась, Скинт своей неуверенной походкой пришел с юго-восточных склонов предупредить Триффана, что грайки сосредоточивают все большие силы и, похоже, что-то замышляют, и Триффан опять пошел к Камню и устроил там бдение.