— Как те, кому восемь, например, — уверенно ответил он.

— Восьмилетние мальчики тоже бывают очень умными, — Тиль погладила его волосы и прошла на кухню.

Нильсон уже варил кофе, на сковороде прожаривались сосиски, а на столешнице в миске он расталкивал картофель в пюре.

— Завтрак был бы очень кстати, — Тиль буквально упала в обитое тканью кресло.

— Скорее уж обед, — поправил Брайер.

Тиль глянула на циферблат часов в кухне. Часовая стрелка указывала на два. Она проспала половину дня.

— Эй, малыш, — окликнул Нильсон Майло, мальчик живо устроился за столом, мужчина поставил перед ним тарелку, вилкой снял две сосиски со сковороды и переложил ему, ложкой из миски наложил пюре.

— А можно мне кофе? — спросил мальчик, но встретился с неодобрительным взглядом Брайера.

— Кофе только взрослым. И то не всем, — Брайер косо посмотрел на Тиль, — маленьким у нас…, — он открыл холодильник, — шоколадное молоко?

— Пойдет, — радостно ответил мальчик и получил свою порцию в кружке.

— А тебе, дорогая, — Нильсон поставил перед Тиль пустой стакан, затем извлек из холодильника два яйца и поочередно разбил их, выливая содержимое в стакан.

Тиль поморщилась.

— От похмелья — самое оно, — ответил он и стал накладывать вторую порцию обеда.

— Что такое похмелье? — спросил Майло.

Взгляды Тиль и Нильсона скрестились.

— А ты не слишком любознательный паренек? — с легким раздражением в голосе сказал Брайер.

— Нильсон! — осадила его Линда, от повышения голоса кольнуло в висках.

— Да я так.

— Это типа головной боли, — объяснила Тиль, — она наступает при определенных условиях.

— Ясно, — получив ответ, ребенок потерял всякий интерес, — вот насчет сосульки…

— Я же сказала, что никакой сосульки не было, — спокойно ответила Тиль. Тут важно проявлять настойчивость.

— Поклянешься на мизиничках? — вдруг спросил Майло.

Стоит признать, что он ее переиграл. Разрушать детскую веру в правду и нерушимость клятвы на мизинчиках она никак не могла. В конце концов, кто поверит ребенку?

— Нильсон, дай чайную ложку, — сухим голосом попросила она.

Взяв ложку, она положила ее в кружку Майло, после чего прикоснулась к этой кружке пальцем. Поверхность покрылась тонким слоем инея, а содержимое тут же замерзло. Тиль потянула за ручку ложки и с хрустом вытащила мороженое, протянув его ребенку.

— Уа- а- у, — широко раскрыв глаза, Майло взял из рук девушки мороженое и принялся его облизывать, — холодное очень!

Линда улыбнулась. Нильсон же с легкой усмешкой покачал головой: демонстрация пришлась ему не особенно по вкусу.

Мальчик же был в восторге.

— Это что, магия? — прищурился он, когда восторг чуть утих.

Тиль ответила не сразу. Неожиданно для самой себя она испытала легкий укол зависти: как же, должно быть, хорошо жить в мире, где есть место магии, где самой большой странностью кажется замерзшее шоколадное молоко, а вовсе не…

Пламя. Бешеный, противоестественный огонь, разливающийся по её венам. Организм, плавящийся под аккомпанемент невыразимой боли.

Айсберг. Уровни подсознания, каждый из которых хранил новые и новые секреты, старался прятать их как можно дальше от осознанных мыслей.

Тени. Хоровод черных фигур, приходящий в кошмарах — каждую ночь, а теперь еще и каждый день.

От одних лишь воспоминаний тело словно сковала судорога, все морщины пролегли глубже обычного, а мышцы застыли, будто сделанные из жесткой сухой резины.

— Да, Майло, — произнесла девушка в итоге, и голос предательски дрогнул, — это что- то вроде магии. Но чем больше людей о ней знает, тем хуже она работает. Понимаешь?

Тиль сделала большие глаза, и мальчик быстро закивал:

— Секрет есть секрет! Я все понимаю, — заговорщически прищурился он.

— Обед остывает, — пророкотал Брайер, уже заканчивая накрывать на стол, — предлагаю насладиться.

Аромат горячей пищи сперва привлек девушку, но стоило ей попробовать, как организм тут же отозвался худшими позывами.

— Я сейчас, — стиснув челюсти, произнесла Линда и выскочила из кухни. Напоследок заметила провожающий её взгляд мужчины, наполненный пониманием.

Тиль согнулась в уборной. Её выворачивало наизнанку: ощущение было омерзительным, но в довершение каждый спазм отдавался вспышками головной боли. Будто тело расползалось по швам.