В сердцах сорвав крепления, я изо всей силы пустил оставшуюся лыжу по непорочной снежной целине. Оставляя за собой глубокие следы, зашагал по лыжне. Я перестал замечать лес, эту дорогу с причудливыми тенями от залепленных снегом маленьких елок… Неужели она уйдет? А я долго-долго буду добираться до станции?

Когда впереди показалось озеро, я увидел Олю. Она сидела на охапке сена, спиной к стогу, прикрытому круглой тюбетейкой из пышного снега.

— Ты сейчас похож на джек-лондоновского героя… Помнишь, из «Белого безмолвия»?

Я присел рядом, стер пот.

Она сбоку посмотрела на меня и попросила:

— Расскажи про какой-нибудь героический случай, который приключился с тобой.

— В армии как-то зимой на учениях вместе с танком провалился под лед, — сказал я. — И речка была глубокая.

— И… как же ты выбрался?

— Вот выбрался, — сказал я.

— Ну что ты за человек! — возмутилась она. — Никогда ничего не умеешь рассказать… Провалился в танке под лед и вот выбрался! А как? Что ты там чувствовал? Неужели никого не вспомнил?

— Как не вспомнил, — сказал я. — Повара… Чертовски проголодался, и вот, думаю, помру на дне речки, а обед мой пропадет…

— И все?

— Нет, еще думал о девчонках… Как же они жить-то без меня будут?

Она засмеялась. Вот, казалось бы, превосходный случай произнести речь, которую я придумал для Оли, но вместо приготовленных красивых слов я сказал:

— Завтра в пять, после работы, пойдем в загс… Не забудь, пожалуйста, взять с собой паспорт.

На пригородный мы опоздали. Пришлось ждать попутного. Мы поднялись по узкой, утонувшей в снегу тропинке в небольшую желтую казарму, на фронтоне которой белая с черным надпись: «Артемово». Казарма стояла на пригорке.

Справа и слева кудрявились изморозью толстые березы. Хмурый небритый дежурный в длинной черной шинели и красной фуражке попался навстречу. Я спросил насчет попутного.

— Проходной, — сказал дежурный.

Значит, поезд промчится мимо станции и не остановится. В зале ожидания, если так можно назвать небольшую комнату с чистым желтым полом и тяжелыми дубовыми скамейками, было тепло и немноголюдно. Рядом с окошком кассира топилась огромная печь. Красный отблеск плясал на полу и противоположной стене.

За широким окном сгущались тени.

Оля устроилась рядом с печкой и прижала ладони к ее теплому боку. На одной из скамеек лицом вверх лежал человек в желтом полушубке, ватных брюках и валенках с галошами. Рядом, на полу, ведро и тяжелая пешня. Рыбак, а вот рыбы в ведре что-то не видно. Оттуда выглядывают меховые, обшитые синей материей рукавицы. На другой скамейке сидят две пожилые женщины в платках. У их ног корзинка и две кошелки. Женщины негромко разговаривают.

— …Степка стоит, хлопает бессовестными бельмами своими, а она все поперед его выскакивает и судье талдычит: «Я его люблю, а он меня… У нас любовь уже три года…»

— А судья?

— Степка-то, непутевый, молчит, ну судья и спрашивает: «Верно это?» Она снова выскакивает: «Он уже месяц как у меня все ночи спит…»

— Бессовестная!

— А жена плачет, слезьми обливается. У нее двое малолеток на руках.

— А ничего эта Любка-то из себя?

— Помоложе, конечно, и побойчее. Она вместе с ним в СМУ работает… Сколько ни бился судья, а от окаянного Степки так ничего путного и не услышал… Спрашивает: «Любишь жену?» — «Она женщина хорошая, работящая, — отвечает Степка, — чего ж ее не любить?» — «А ее, Любку?» — спрашивает судья. «А как же, — говорит Степка. — Ее тоже сильно люблю».

— Обеих, выходит, паразит, любит?

— Чем все кончилось, не знаю… У меня своих дел хватает, не досидела я в суде до конца.

— Бабы-то пошли, господи, какие нахальные… Чего лезет к женатому мужику, да еще двое детей?

— Разведут… Теперь всех разводят.

В окошко кассира высунулась петушиная голова дежурного. Во рту папироса.

— Ленинградский прибывает… Берите билеты!

Мы на вокзале. Стоим под зажженным фонарем и ждем автобуса.

— Помнишь, в прошлом году чуть без ноги не осталась? — говорю я. — Тебя одну с лыжами нельзя в автобус пускать.

— Ты устал, замерз, иди домой…

Но мне не хочется с ней расставаться. Мы ехали в плацкартном вагоне, там было много народу, и мы толком не поговорили. Какой-то толстый лысый тип в синем тренировочном костюме все время лез к нам с идиотскими разговорами. Он раскрыл свой чемодан, там у него была холодная курица и еще что-то, — видно, этот толстяк порядочная обжора. Даже разговаривая, он все время что-то жевал. Я наконец не выдержал и спросил:

— Вы резинку жуете?

Он уставился на меня маленькими невыразительными глазами. Потом все-таки открыл жующую пасть и изрек: