Кондаков, опасливо поглядывая на Сысоя, готовился к походу на Большую реку. Он взял в связчики только двух креолов. Они промазали жиром большую байдару, погрузили в нее продукты и ружья, на рассвете ушли из Росса к устью Русской реки, где на пологих берегах, покрытых кустарником, уже шло строительство нового селения, или ранчо, как их здесь называли по-испански.

Не задержался на верфи и сам Сысой. Вскоре к нему прибежал Костромитинов и стал выспрашивать, бывал ли он в ближних миссиях и в устьях рек, падающих в залив Сан-Франциско с севера. Узнав о прошлых походах старовояжного, приказал:

– Ради одного человека посылать бриг накладно, а ты мореход опытный, приготовь байдару, возьми нужных людей, повезешь отца Ивана по миссиям. Да возьми с собой дочку, чтобы толмачила с индейцами.

– Что это наш батюшка решил задружить с еретиками-папистами?

– Зачем-то понадобилось. Я ему не указчик. – Настороженно помолчав, правитель конторы добавил тише: – Побегов давно не было, но ты смотри за новокрестами, мало ли…

Сысой позвал четверых байдарщиков из тех партовщиков, с кем промышлял на Камнях. Они с радостью бросили поденные работы при крепости и стали готовить байдару к походу. Уже на другое утро еще при сумерках рассвета в дверь обустроенного под жилье сарая стал стучать новоархангельский священник.

– Ты чего это, батюшка, такую рань? – зевая и почесываясь, поднялся с постели Сысой. – Кадьяки и те встают позже.

– Путь дальний, времени у меня мало, – с недовольным видом проурчал поп сильным голосом. Марфа высунула растрепанную голову из-под одеяла, часто мигая, с удивлением уставилась на него.

– Поднимайся красавица, благословлю! – повеселел гость.

Одет он был по-дорожному в сапоги, суконные штаны и сатиновую рубаху, поверх которой висел наперстный крест, под рукой алеутская перовая парка, в другой – мешок с одеялом и припасом. Сысой трижды обмахнулся крестным знамением на образок, пошел к ручью умыться. Новокрещеная Марфа протерла глаза и стала раздувать огонь в выстывшей печке. Священник нахмурился, бросил мешок в угол и вернулся в крепость. Вскоре там одиноко застучал топор, затем послышался голос правителя конторы, который тоже поднимался до рассвета. Сысой вернулся в жилуху с мокрой бородой, проворчал, оправдываясь:

– Кадьяки в байдару не сядут пока не увидят восход и не напьются чаю, зря он поднял нас такую рань.

Стрельнул из-за гор первый солнечный луч, потом показался краешек солнца, заиграли в море его отблески: день обещал быть погожим. Поплескавшись в воде и напившись чаю, кадьяки сели за весла, поп Иван тоже потребовал весло. Байдара вышла из россовской губы и направилась вдоль каменистого берега с пенящимися накатами прибоя, священник приглушенно запел густым голосом в такт гребле. Марфа сидела на корме рядом с отцом, глядела на небо, буруны прибоя и улыбалась. Кадьяки, по обычаю, были немногословны, только изредка перебрасывались короткими фразами, прислушиваясь к пению. Священник обернулся к ним и сказал, вдруг, по-алеутски:

– Кадьяки, смелые касатки, не подналечь ли нам на весла, не догнать ли убегающую волну?

Гребцы повеселели, заулыбались, стали доверительней и громче переговариваться.

К вечеру байдара приткнулась к причалу фактории в Малом Бодего. Поп выскочил на сушу первым, потянулся до хруста в костях, положил на темнеющий восток три поклона, помог Марфе выбраться из лодки и на пару с ней быстрыми шагами отправился в деревню мивоков. Дочь обернулась, безбоязненно махнула отцу рукой и вприпрыжку последовала за священником.

Вернулись они затемно, когда кадьяки дремали под байдарой, а Сысой в бане. Марфа нырнула к отцу под одеяло, а поп тихо растворился во тьме. На другой день байдара ушла в Большой Бодего и пристала к берегу. Дальнейший путь к миссии Сан-Рафаэль предстоял по суше. Кадьяки вытянули и перевернули лодку, стали собирать плавник для костра. Передовщик, священник и Марфа налегке отправились в миссию. В прошлом она была разорена восставшими индейцами. По словам правителя конторы падре Хуан восстановил её и сам часто навещал Росс.

На этот раз Сан-Рафаэль не встречала гостей колокольным звоном. Снаружи миссия на косогоре выглядела почти такой же, как помнил ее Сысой, но теперь без былых глубоких поклонов старый пеон распахнул ворота. К россовцам вышел все такой же приветливый, но постаревший падре в обветшавшем балахоне. За много лет сношений с Россом он научился говорить по-русски. Внутри ограды не было прежнего многолюдья. Балаганы, тянувшиеся вдоль стен, были брошены, крыши их обвалились, просторная ранчерия казалась пустовавшей. На глаза Сысою попались несколько женщин с детьми, всюду виделось запустение.

Монах провел гостей в свои покои, усадил за стол, сам отдавал женщинам распоряжения по поводу обеда. На этот раз не было ни солдат, ни музыкантов. Хуан и Иван увлеченно говорили между собой, из их беседы Сысой понял, что после отделения Мексики от Испании, метрополия перестала помогать миссиям, а новое правительство даже ущемляет интересы францисканцев. При Сан-Рафаэль, державшей когда-то в повиновении двести пятьдесят индейцев, ютились, работали и молились только сорок мужчин, по большей части стариков и юнцов.