Липинский приказал бросить якорь посередине реки. Бриг спустил за борт шлюпку. Среди первых покинули корабль, увольняемые со служб, приказчик с сыном-кузнецом. Они вместе с Хлебниковым отправились в компанейскую контору и там, нос к носу, столкнулись с Тимофеем Таракановым. На миг ошалев от неожиданной встречи, старые друзья бросились в объятья друг друга, долго тискали один другого, шмыгали носами.

– Ты тут сам разберись с увольнением! – бросил Сысой сыну и в обнимку с другом вышел из конторы.

Старики сели на лавку, отшлифованную штанами просителей, перебивая друг друга стали выспрашивать новости. Тимофей, с густой проседью в волосах, рассказал, как побывав в Петербурге, отчитавшись и оправдавшись за все свои злосчастные приключения, получил награду и вернулся в Иркутск, откуда молодым ушел на службу в заморские колонии. Теперь он возвращался на Кадьяк, к оставленной семье.

– Что так? – насторожился Сысой. – Совесть умучила?

– И совесть тоже! – морщась, как от зубной боли, отвечал Тимофей. – А пуще того – бессмыслица тамошней жизни, – кивком головы указал за закат. – Прожив лучшие годы в колониях, мы там ни к чему не годны. Я в Иркутске записался в купцы… А куда еще? При хороших деньгах не исполнять же все мещанские повинности. Назвался купцом – торгуй! Я и проторговался. Недолго поработал сидельцем в книжной лавке, исправно платил подушные, гильдийные подати. Но ведь там надо до смерти жить бобылем: и на старости не сойдешься с женщиной без венчания, – Тимофей знакомо заводил по сторонам круглыми, будто удивленными глазами. – И узнал я от верных людей, приказчиков Компании, что при мне еще в Питере начиналось, а тут аукнулось. По давней просьбе Главного правления, перед правительством снова был поставлен вопрос, на этот раз ребром, о дозволении уволенным со служб старым и больным работникам, с большим семейством, оставаться навсегда в Америке. Сам царь приказал, главным врагам нашим – неруси при власти, – разрешить уволенным мещанам и крестьянам селиться в местах избранных Компанией. Новые поселенцы должны избавятся от всех платежей и налогов, кроме подушной подати, платить которую за них будет Компания. По такому же порядку царь приказал селить уволенных со службы креолов. А Компания целый год обязана снабжать уволенных жильем, инструментом, скотом, семенами, продовольствием и после того поддерживать их благосостояние. При наделе землей не должны страдать инородцы, поселенцам запрет принуждать их к работам.

– Да уж! Сказка и только! – Разинул было рот Сысой. – Герман упреждал, но не так.

В душе его забурлило, заколобродило, как когда-то в юности. Год, вольно прожитый на Урупе без глупостей и самодурства начальствующих сгладил досаду и обиды прежних лет. Теперь жизнь в Калифорнии казалась не такой уж бессмысленной, а память о брошенной дочери и оставленной могиле богоданной жены заныла под сердцем потревоженной раной.

Из конторы вышел Петруха с растерянным видом, в полном расстройстве накинулся на отца.

– Это что же? Не пьянствовал, почитался за доброго кузнеца, а долгов едва ли не больше, чем жалованья. За восемь-то лет служб полторы тысячи ассигнациями?!

– Как раз с семьей до Тобольска добраться, – сочувственно хохотнул Тараканов. – Но голодать и мерзнуть в пути не будешь.

– Сейчас! Договорим с другом, – отмахнулся Сысой, – после сам пойду к конторщику, разберусь.

С несчастным лицом Петр отошел в сторону, попинывая галечник носком сапога. Он рассчитывал получить денег втрое больше и торопливо соображал, что делать. А Тимофей продолжал травить душу старого друга:

– Какой из тебя пашенный? Оторвался от земли, теперь уже к ней не прилепишься. Торговать – тоже не горазд. Купишь дом, будешь сидеть возле него на лавке, рассказывать о жизни за морем, откупаться от ямской и других повинностей, пока деньги не кончатся. А после, Христа ради, пристроишься каким-нибудь служкой в церковь и помрешь всем чужой.

– Почему чужой? – Тупо глядя под ноги, отстраненно спросил Сысой.

– Кто жизнь провел на чужбине, на тех там смотрят, как на бесом меченых: слушают с любопытством, но шарахаются, будто от нечистой силы. Своим уже никогда не станешь… Бобылем, как-нибудь, может быть, и доживешь.

Сысой поднял туманные глаза на ждущего сына, приходя в себя, пробормотал:

– Сейчас пойду, разберусь с твоими долгами. А лучше – вместе с Тимохой. Он грамотный как бес.

Сысой с Тимофеем поднялись с лавки, до желтизны отшлифованной сотнями штанов, пошли к конторщику. Никакого обсчета кузнецу не было: с него высчитали компанейский пай, который он получал на детей. Сысой же с выслугой четырех контрактов и паем Урупа, получил больше десяти тысяч. Он тоже думал, что денег накопилось вдвое против полученного. Поймав отчаявшийся взгляд сына, тряхнул пачкой ассигнаций, отколупнул для себя третью часть, остальное подал Петру.

– Ты – хороший кузнец, не пропадешь. А я – пашенный, забывший, с какого боку коня запрягают. Торговый из меня плохой, Тимоха прав. Возвращайся и зубами держись за свою землю, за родню…

– А ты как? – Растерянно мял в руке деньги Петруха.

– Меня уже не исправишь, так и помру перекати полем. Вернусь с Тимохой. Нам не откажут, хоть мы и старые… Надо Кирюху Хлебникова найти, чтобы замолвил слово, – обернулся к Тимофею светлеющими глазами.

Комиссионер покряхтел, покачал головой, показывая, что дело не простое.

– Паспорт получил? – строго спросил Сысоя.

– Нет еще!

– Без меня к начальнику порта не ходи!

На другой день Хлебников направил Сысоя в правление порта получить новый паспорт на семь лет, затем в компанейскую контору – подписать новый контракт.

– Это все, что смог сделать! – Развел руками. – Поспешил ты получить полный расчет. Прежняя выслуга пропала.

– Да и Бог с ней! – беспечально отмахнулся Сысой.

На Якутск возвращались последние караваны гонщиков скота и перевозчиков груза. Петруха с семьей сторговался идти с ними, это было дешевле, чем нанимать коней и «вожей»-сопровождающих. Сысой, провожая, благословил сына и внуков, не чувствуя себя настоящим отцом: Петруха вырос сам по себе, по большей части в разлуке.