А вот вместо мяса был я.

Я, полностью нагой висел в кандалах на одном из крюков в потолке, едва касаясь напольных плит кончиками пальцев. Очнувшись, я проглотил ком в горле. В живот будто битого стекла натолкали. Но я был не один, снизу жидкой тьмой клубилась моя вечная спутница Полночь, пожирая страх. Рядом стоял мужик с голым торсом и в мясницком фартуке с пустым ведром, он видно и плеснул в меня воды. В комнате так же были оба герцога, видно им очень интересно стало. И кто-то еще был у меня за спиной. А за дверью слышались грубые голоса и вскрики, похоже кого-то рядом тоже пытают.

Я огляделся, слева стоял длинный стол, полный разнообразных пыточных инструментов. Разогретая жаровня и тазик с водой. Все это мне знакомо, подумал я.

— Все что нужно для веселого время препровождения. — Прохрипел я.

Герцог Савар, сидел на стуле у дальней стены, он глубоко затянулся своей трубкой и выпустив две струи через нос тупым, как старое железо, тоном сказал:

— Ты будешь отвечать на вопросы.

— А иначе что? Пытать будете?

Бенуа подошел ко мне вплотную. Жирное пузо выпирало из рубашки. Он был весь потный, и пот блестел, отражаясь от пламени в свечах.

— Ты будешь обращаться к нам ваша светлость, грязная мразь.

Я прошептал неразборчиво, чтобы он еще ближе подошел. И с размаху врезал ему лбом в нос. Так, что у него слезы брызнули из глаз и от отшатнулся, вскрикнув.

— Пошел ты, жирный урод, твой вонючий титул стоит дешевле чем куча дерьма. Хрен что я вам расскажу.

Бенуа зашелся в порыве ярости и ударил с размаха. Я лишь захохотал безумным смехом извиваясь на цепях. Все равно они будут меня пытать, ничего я им не скажу. Савар старший видя все это сморщился, и остановил Бенуа. Бросив мужику в фартуке:

— Обработайте его, чтобы он к утру стал разговорчивым, но не убивать, или сами на этом крюке окажитесь. Я к тебе обращаюсь, Лили.

— Да, ми донн, — сзади раздался недовольный девичий голос, — я все поняла.

— Он меня ударил, мерзкая тварь. — Возмущался Бенуа держась за разбитый нос, когда его увели из погреба.

Спиной я почувствовал прикосновение, мягкое как шелк, выше названная Лили кончиками пальцев дотронувшись обошла, встав чтобы я ее видел. Это оказалась та самая лучница с голубыми глазами и русыми косичками. Она изобразила мрачную, жестокую улыбку, схватив меня за подбородок и прошипела так, словно змея яд во рту катала:

— Ты убил моего жениха, за это я вырежу тебе яйца и подарю той, что на том портрете.

— Стрелять сначала научись, на зайчиках что ли потренируйся.

На что она ударила мне хуком с размаху, бить она явно умела лучше, чем Бенуа, хоть и весила втрое меньше. Но я все равно не удержался, чтобы не поддеть ее:

— И бьешь ты так же как и стреляешь, дерьмово.

От гнева ее затрясло, она с трудом сдерживалась, будь ее воля, она бы меня на пласты порезала. Но тут рядом встал мужик в фартуке.

— Лили, успокойся, он тебя провоцирует. Если прибьешь его сейчас, Савар с тебя шкуру спустит. Иди лучше выпей что-нибудь и успокойся, я сам с ним поработаю. Он у меня запоет.

— Нет, — скрипнув зубами она покачала головой, — я сама. Я задолжала ему боль.

Она медленно зашла мне за спину и сзади заскрипела кожа, что-то в воздухе щёлкнуло.

–…Держись Дарий…

Я ахнул от боли и выгнулся, натягивая кандалы когда хлыст с металлическими кончиками обжигающей полосой прошелся по и так изуродованной спине.

— А можно чуть повыше, Лоло?

— Я Лили, ублюдок! Щелк!

— Не-не…Лулу ч-чуть левее.

Щелк!

— О-о-о да! Во-от так.

ЩЕЛК!

Раны на мне сочились, как у хряка на бойне. Я дергался в цепях, пока не порвал кожу на запястьях и кровь текла вниз с разодранной спины, по рукам, ляжкам, собираясь в лужицы на полу. Я словно вышел из тела, в горячечном бреду меня несло все выше в беззвездное полыхающее чернильной тьмой небо. И я тонул в этой тьме, овеянный плотным запахом чужого пота и собственной крови, отстраненно наблюдая за процессом со стороны.

— Довольно Лили, ты его забьешь насмерть, дальше я сам, ступай! — Он вклинился между ней и моей располосованной в кровь, бредящей тушкой.

Она в ярости отбросила хлыст и заорала от чистейшего, незамутненного гнева, давая выход эмоциям, по ее голубым глазищам текли слезы. А хрена ты думала, есть непреложный закон: если идешь убивать то будь готов, что и твои кишки кто-нибудь может на кулак намотать. И слезы по любовнику идиоту тут не помогут.

— Не уходи Ляля, мы же только начали. — Кричал я ей в след дергаясь словно безумец и смеялся, издеваясь на ней.