Но к тому же...

Он... Он! На которого работали (в свое время) лучшие специалисты Москвы, вынужден был вести дела с каким-то идиотом...

Хорошо еще, Коган приуменьшил сумму, которую таинственный заказчик предназначал сыщику.

– Сэкономил - все равно, что заработал, - похвалил себя Альберт, но от этого не полегчало.

АРАБЕСКИ

Пить воду имеет смысл только после того, как солнце зависнет над линией горизонта. Через полчаса жара спадет, и тогда каждый глоток уже не просочится сквозь поры и не выступит на одежде темным жирным пятном.

Двое мужчин под палящим зноем не соблюдали это правило. Темной жидкости в бутылке оставалось совсем на донышке, и им приходилось до такой степени разбавлять бурбон водой в своих стаканах, что напиток становился почти прозрачным, серого цвета, как глаза одного из собеседников.

От солнца темнеет кожа, зато волосы обесцвечиваются. Поэтому оба европейца выглядели как родные братья - загорелые, русоволосые, в комбинезонах неопределенного цвета, которые, казалось, вобрали в себя экваториальный пот.

Один потянулся к прямоугольной бутылке, но только дотронулся до нее кончиками пальцев, как будто ласкал женское тело. Другой закурил сигару, предварительно откусив кончик белыми, крепкими, как у хищника, зубами. Сизый росчерк дыма неподвижно повис в густом воздухе.

Сигары здесь не стоили ничего.

– Через полгода мы сможем убраться отсюда с полными карманами баксов, заметил первый.

– Если останемся живы, - уточнил собеседник.

Разговаривали они на русском языке, "акая" и проглатывая концы слов, как это делают москвичи.

– Мы с тобой три года вот так, - первый сцепил указательные пальцы обеих рук.
– Мы чудом не подорвались на противопехотной мине, нас могли продырявить из всех видов стрелкового оружия, а то и просто всадить копье, сделанное из старой автомобильной рессоры. Но если мы до сих пор живы, это что-нибудь да значит?
– и он суеверно поплевал через плечо.

Где-то издалека слышался назойливый звук, как жужжание пчелы над фруктами в полдень.

– Кажется, летит?
– прислушиваясь, сказал второй.

– Верно. Пора.
– Ты никогда не задумывался, чем нам приходится заниматься?
– спросил вдруг второй.

– Мы сопровождаем груз. Занятие легкое, но опасное.

– Иными словами, помогаем другим набивать карманы?

– Какая разница? Хотя я был бы непрочь перевозить мешки с гуманитарным рисом вместо того, чтобы...

– Разница?! Рисковать, чтобы какие-нибудь чернозадые бездельники жрали халявный рис с маслом?

– Ага, сидит перед телевизором благополучный работяга и думает - какого хрена мы всем помогаем, да чтоб они передохли, чище станет. А сидит хозяин фабрики, на которой работает этот благополучный, и думает - надо бы уволить часть работников, только хлеб зря едят, а на сэкономленные деньги построю-ка новый бассейн. И вот, идет он купаться в новый бассеин, а там уже плавает микроб. И думает микроб - на хрена мне эта толстая тварь в бассейне? Только место занимает. А в этот момент, находясь неподалеку, молекула хлора вообще ничего не думает, ей, молекуле, просто не нравятся микробы. Ну, не нравятся, и все тут, что поделаешь, - он развел руками.

– Все, теперь уже точно пора, - перебил его собеседник, глядя на зависший в метре от земли вертолет.
– А ты подумай на досуге, сколько стоит мешок риса, а сколько, - он поднял с земли увесистый тюк и взвалил на плечо, - сколько заработает Полковник вот на этой посылочке, когда она прибудет в конечный пункт...

Лопасти гнали пыль, и от пыли першило в горле.

– Сразу перехожу к конечному пункту, - заторопился другой.

– Желания всех исполнились. Чернозадые бездельники умерли с голода. И старики, и взрослые, и даже дети, которые еще не знали, что они бездельники. А уж какого цвета у них зад - тем более. Благополучного человека уволили с работы, он запил и скончался, замерзнув на улице, на том самом месте, где просил милостыню. Хозяин фабрики долго мучился, прежде чем откинул копыта от случайно подцепленной в бассейне инфекции. Счастливая концовка, все умерли, и микроб тоже сдох, нанюхавшись хлора. И только молекула хлора осталась целой и невредимой... А вот мне не хочется быть молекулой, хотя ничего не имею против дезинфицирующего средства.

– SAVOIR VIVRE.

– Чего?

– Уменье жить. Житейская мудрость. Кому какое дело, что из меня мог бы вдруг получиться великий режиссер, а из тебя... Или наоборот... Мы не востребованы цивилизацией, ей, цивилизации, не нужны художники, а вполне устраивает чизбургер на рекламном плакате. Поэтому - живи и радуйся, и делай, чего тебе велят.

– По-русски это называется - играть по правилам?
– уточнил собеседник.

– Во-во...

Они обменялись рукопожатиями, почему-то стараясь не глядеть в глаза друг другу. Потом один из них повернулся спиной и зашагал прочь, к расчищенному и выровненному участку земли, служащему аэродромом.

– Следующий раз прихвати какого-нибудь приличного пойла - крикнул вслед тот, что оставался.
– Следующий раз, когда мы встретимся. И крепких сигарет.

Но другой уже ничего не слышал из-за шума заходящего на посадку вертолета.

Через сорок девять минут полета пилот вертолета был смертельно ранен одиночным выстрелом из автомата "калашникова", который произвела пятнадцатилетняя девочка с красивым именем, которое можно было бы перевести как "Телка С Высокими Бедрами". "Телка" никого не собиралась убивать, ей просто стало любопытно бабахнуть в белый свет. Она обожала громкие звуки, и всегда заливисто смеялась, когда кто-нибудь громко пукал.