Ох, не зря его матушка Прозором назвала — вдаль сквозь снежную ночь далеко глядит.

Вон уж и Поспелка за опушкой леса показалась.

Избу, где ведьма живет, узнали по толпе перед воротами да по зловонному духу от тех ворот.

Из дома сквозь разбитые окна Сорока и дети с тревогой смотрели на факельные огни и черную реку из люда, что текла в их сторону. Влас плел лапти у лучины.

— Ой, что деется! — зажала себе рот руками Услада.

— Саней сколько! — завопил Богдан. — А кони, кони-то какие!!

— Б..бб..боюся, — прошептала Милаша.

— Дождалися мы подмоги из Града! — важно заявила глупенькая Голуба и оттопырила нижнюю губу. — Княжьи люди сейчас всех накажут, кто нас забижал.

— Больше на погибель похоже, чем на спасение. — хмыкнул Яромир.

Забава его заместо Сороки по шее треснула, чтобы малышей не пугал.

— Влас, отворяй! — загудел с улицы густой бас Рагозы. — Отворяй немедля!

— Мамка, он в трубу дует? А что им надобно? Они гостинцы с ярмарки привезли? — задергал всех Удал.

— Иди, отворяй уж. — велела мужу Сорока.

Даже это тяжелое судьбоносное для всей семьи решение пришлось принимать ей, бабе, в одиночку.

Пока Влас отволок от двери в избе бревно и отпер четыре засова, черная людская толпа на улице так разволновалась, что под ее натиском проломился забор. Троих мужиков и еще парня при этом насмерть задавило, но того никто не заметил, кроме одной девахи.

— Осьмиглаз, родненький, как же так?! — голосила в санях Велижа.

Никто не слышал ее за общими криками, испуганным ржанием коней, грохотом, топотом и свистом.

Пошто молодца из Тыхтышей ночью в Поспелку понесло, теперь уж никто не скажет. Мож, за Велижей дернуло за ниточку приворотную, мож, просто захотелось на ведьму поглазеть. Очень любознательный был парнишка — вспоминали потом — да хрупковат для подобных мероприятий.

Черная толпа, в которой смешались вместе деревенские и ярмарочный люд, волной хлынула на двор, затопила собой резное крыльцо.

Наконец, Влас отпер дверь, и какой-то факельщик тут же опалил ему бороду, слишком близко ткнув в лицо огнем.

— Влас! Сам Влас это! Нежданкин отец! — покатилось с крыльца в разные стороны.

Закачалась черная волна на дворе, заплескалась криками, заревела.

— Твоя дочь колдовские свистульки приворотные лепит? — строго спросил Колобуд.

Влас промолчал. Он не знал, как ответить. Сказать: «Нет», — так то откровенное вранье, за то на месте зарубают. Ответить: «Да,» — значится, полностью признать свою вину, Нежданкину вину в колдовстве. Как им обсказать все правильно? — Влас не знал, не мог понять. Он отвык думать, у него закончились слова.

— Отвечай, мужик, когда тебя княжьи люди спрашивают! — грозно на всю Поспелку зарокотал Рагоза.

— Его, его дочь лепила! — пронзительным голосом закричала из-за спины мужа Сорока. — Падчерица то моя, Нежданка, не родная мне дочь, от первой жены Власа. Ведьминское отродье, никакого сладу с нею нет!

— Не лезь, баба глупая, в мужской разговор! Тебя не спрашивали, — приказал строго Прозор. — Без тебя промеж собой разберемся.

— А у них Сорока — мужик, а Влас ужО в бабу превратился! — выкрикнул кто-то из толпы.

Вокруг загоготали. Те, кто не услыхал, об чем речь, или не понял, друг у друга переспрашивали. Вспышки хохота с некоторым промедлением раздавались то тут, то там.

Влас продолжал молчать и смотрел в никуда пустым взором. Ему снова посветили в лицо в факелом, он даже не моргнул. Сквозь толщу болотной воды ему снова все виделось нечетко, смутно, качались какие-то тени, накрывало мороками.

— Ладно, ты, Сорока, тогда говори, — поменял свое решение Прозор. — Выступай вперед.

Ох, как страшно было сделать ей этот шаг из-за мужниной спины, из-за родного порога на ночной мороз. Страшно, а пришлось-таки выйти, встретиться лицом к лицу со злой толпой, посмотреть в глаза княжьим людям. И еще Авоська маленький, как на беду, клещом в ногу вцепился — не оторвешь.

Так и шагнула с малым под свет злых факелов. Пыталась юбками дитя прикрыть от чужих взглядов. Да, не убережешь, когда уж со всех сторон обступили.

— А где та ведьма, что зло колдовство приворотное творит и в свистульки прячет? Неждана, что ли? Так ее кличут? — еще строже спросил Прозор.

— В подполе я ее заперла, чтоб не убегла, — повинилась Сорока. — Не хотим мы всей семьей за дела ее черные отвечать перед богами всесильными, перед князем, да перед людьми.

И Сорока поклонилась до земли толпе, желая найти поддержку в чужих сердцах.