– Погодите! – крикнул он. – По… жалейте. Она же не может так.

– А я думал, вы торопитесь, – ухмыльнулся псоглавец, но сбавил темп.

Взошло большое очень красное солнце и быстро, словно воздушный шар, взлетело над горизонтом, меняя свой цвет до раскаленно-белого.

Селение песьеголовых осталось позади, теперь они шли по тропинке, вившейся сначала по пустырю, заросшему иван-чаем и мать-и-мачехой, потом?- по лугу, где цветы были уж и вовсе необыкновенные, яркие и пестрые, и он гадал, почему это псоглавцы живут в своих землянках на этом странном пепелище, когда совсем рядом такая замечательная местность. Над цветами гудели вроде бы шмели, но когда он присмотрелся, увидел, что это вообще не насекомые, а крохотные разноцветные птицы, наподобие колибри, издающие шум благодаря крохотным крыльям.

Он вдруг вспомнил, что хочет пить, даже не почувствовал, а именно вспомнил, словно разум его в своих пристрастиях оказался более упрямым, чем тело. Та… мама девочки Любы, говорила правду, тело здесь не нуждалось ни в еде, ни в питье, но просто помнило прежнюю нужду, и он опять подумал, что так и не знает, кто из них ему солгал

– те, кого псоглавцы называли ламиями, или сами псоглавцы.

– Долго еще? – спросил он.

Псоглавец остановился.

– Туда, – сказал он, подняв посох и указав острием на дальний горизонт, – глядите туда. Что видите?

Ему пришлось подняться на цыпочки, и тогда он увидел в утренней дымке что-то вроде микрорайона из нескольких пятиэтажек, а перед ними?- отблеск извилистой речки. Не Реки – просто речки, текущей в овражке.

– Дома, – сказал он. – Обычные дома. Пятиэтажки. Неужели там?

– А все почему? – спросил псоглавец брюзгливо. – Все из-за вас.

Временное жилище, поганое. Там живут те, кого не отпускают. Если бы вы их не звали бы, своих, не держали бы, они давно бы уже ушли.

– Куда?

– Не знаю. – Псоглавец покачал кудлатой головой. – В другое место.

Нам туда ходу нет. Мы водим только к тем, кого помнят. Кого зовут.

Около оврага росла стайка перепуганных осинок, а когда он подошел ближе к подмытому берегу, в воду со всего размаха шлепнулся лягушонок. Вода была темная и завивалась мыльной пеной.

– Там глубоко? – спросил он.

Псоглавец выпрямился и стал очень важным.

– Если держаться за мой посох – нет, – сказал он. – Только так и можно перейти эту реку. Я профессиональный перевозчик. Это у нас наследственное. Передается от отца к сыну.

– Правда? – спросил он из вежливости.

– Мой предок носил на плечах Христа, – отвечал псоглавец. – На переправе.

– Ваш предок? – переспросил он с удивлением. – Христа?

– Святой Христофор, – сказала Инна. – Помните?

– Святой Христофор ваш предок? – Он и сам не знал, то ли ему хочется поскорее попасть на тот берег, то ли оттянуть завершение пути из страха или из суеверия.

– Да, – сказал псоглавец. – Многие из нас тогда жили среди людей.

Люди были терпимее. Они принимали чужих. Принимали мир таким, каков он есть. С чудесами. С диковинными тварями. С ангелами, чистящими небесный свод. А теперь рисуют совершенно ложную картину и верят в нее.

– Небесный свод – это метафора, – возразил он. – Устаревшее понятие.

– Вот именно. Скажу вам по секрету, – псоглавец наклонился к его уху, и он почувствовал на щеке горячее и влажное дыхание, – вы в свои трубы наблюдаете несуществующие объекты. Это просто сложная иллюзия.

– Я недавно говорил тут с одним, – сказал он задумчиво, – астрономом-любителем. Он мог бы вам возразить.

– Знаю, – сказал псоглавец. – Это Пал Палыч. Я его так и не убедил.

Он говорил что-то про науку, про объективное знание. Смешно. Сидя здесь, у реки, рассуждать об объективном знании! Ладно, чего уж там.

Держитесь.

Он протянул посох, они с Инной крепко ухватились за него и стали спускаться к воде. Речушка оказалась именно такой, какой выглядела,?- мелкой, по щиколотку. Он не стал снимать кроссовки, и правильно: на дне обнаружились какие-то ржавые железяки, вода омывала их, вздуваясь мелкими пузырями.

– Тут совсем мелко, – сказала Инна.

– Это пока я вас веду, – объяснил псоглавец. Он выбрался на берег и совсем по-собачьи отряхнулся.

– Теперь плата, – повторил псоглавец слова судьи и хихикнул.

Он посмотрел на свои руки и в растерянности увидел, что на правой руке отсутствует мизинец. Раны не было, словно это случилось давным-давно. Просто обрубок розовой плоти.

– Зачем это вам? – спросил он.

– Это символ, – сказал псоглавец. – Жертва. Мы старались, чтобы было аккуратно. Мы не хотим делать вам больно. Всю боль вы причиняете себе сами. А вот гонорар за переправу хотелось бы. – Он застенчиво провел огромной босой лапой в земле мокрого приречного склона, прочертив когтями глубокие борозды.