Шрифт:
– Заарестовали, гады, - сокрушенно выдавил папаша, и опять в его глазах блеснул мрачноватый огонек.
Когда они поравнялись с папашей и Костиком, сержант Сысоев кинул им:
– Знаете, куда этот тип заховался? В сараюхе в солому спрятался. Я же чую, что тут он, крикнул, сейчас прострочу очередью, тогда вылез голубчик.
– И чего ты, сержант, так старался? Наш же Журкин. Знаешь, как он фрицу брюхо разрисовал?
– Я приказ выполнял. Понял? И скажи, зачем твой герой листовки фашистские в кармане прятал?
– Так по дурости.
– Вот за дурость и ответит, - отрезал Сысоев, глянув на особиста.
Тот в разговор не мешался, вспоминал случай, рассказанный одним старшим товарищем, который в подобной же ситуации расстрелял за листовку красноармейца. Правда, тот бросился бежать, и пришлось догонять его на газике, вставши на подножку кабины... Занятый воспоминаниями, он пропустил мимо слова Костика, что "наш же Журкин", а то бы, конечно, запомнил этого долговязого бойца.
– Ну, и что ему будет?
– спросил Костика папаша, когда те отошли на порядочное расстояние.
– А хрен их знает! Трибунал, наверно.
– Трибунал, ладно... Шлепнуть могут для напуга остальных, им это раз плюнуть - тьфу и нету Божьего создания.
– За такую ерунду - шлепнуть? Не думаю...
– Не знаешь ты этого народа, Карцев, - покачал головой папаша.
Тут подошел к ним Женя Комов и спросил, куда повели Журкина. Костик ответил, не скрыв опасений папаши. Комов изменился в лице, побледнел, губы жалко задрожали.
– Не может быть... За какую-то листовку?..
– почти прошептал.
– Ты, малец, ничего-то не знаешь. У нас, поди, с семнадцатого года ни за что шлепали, и жили не тужили. А за листовку - это, брат, за дело, мрачно усмехнулся папаша.
– Война, мальчиша, ничего не поделаешь, - решил успокоить его Костик и закурил трофейную сигарету.
– Не хочешь?
– Не-е... Надо же что-то придумать...
– Придумать можно, однако...
– раздумчиво и мрачновато произнес папаша и отошел.
Костик не сразу, но догадался, вспомнив предупреждение ротного особисту, что подразумевал папаша. Но когда Женя Комов стал допытываться у Костика, что можно придумать, он не стал распространяться о своей догадке и отвязался от Жени, сказав, что ему нужно идти к ротному.
Комов остался один. Навалившееся на него за сегодняшний день было слишком тяжелым, и он оказался словно бы придавленным. Все представлялось каким-то кошмаром, от которого можно сойти с ума. Да и читал где-то Комов, что случается на фронте такое, и он стал бояться, вдруг он тоже свихнется от всего пережитого.
В роте почти все бойцы из служивших кадровую, кто-то из госпиталей, уже повоевавшие, только он один попал на фронт сразу из дома, из уютной московской квартиры, из-под маминой юбки, говоря грубо. И понимая, что жизнь его не стоит и пятака, он переживал не за себя, а больше за мать, которая не выдержит, не переживет, если получит похоронку на единственного сына...
Пока он сидел около полусожженной избы и думал об этом, подошли к избе папаша и Мачихин и расположились невдалеке. Тоже присели, закурили. Часть разговора их доносилась до Жени.
– Вот заарестовали Журкина, наверняка, гады, шлепнут, им это раз плюнуть. Когда драпали с запада, рассказал мне один, что к их части пристали старик какой-то и учитель с училкой. Ясно, что им лучше с солдатами идтить, чем одним, ну, и шли рядом, солдаты с ними хлебцем делились, но появился тут особист в чинах и решил, что шпионы они, раз за частью следуют, ну и шлепнул всех троих. Училка кричала, клялась, какая она шпионка, ее недавно только в западные области в школу направили, так никого не послушали - расстрелял этот курва всех собственноручно...
– Откуда только такая сволота берется?
– не смог, видно, смолчать Мачихин.
– Ты погоди, ты дослушай... Хлопнул, значит, этот особист, не посмотрел даже на убиенных, сел на лошадь и тронулся. Однако далече уехать ему не удалось, пульнул кто-то в догонку и... наповал... А кто пульнул, поди разберись, да и разбираться никто не хотел, те же командиры... Вот ты, Мачихин, человек неглупый, политрук тебя как это... филозофом называет. Вот и подумай... Может, и нам?.. Журкина спасем, и Расею от сволоты избавим. Он же молодой, только начал работать, сколько он за эту войну людей ни за что погубит? А?
– Погубит бессомненно. Однако...
– задумался Мачихин.
– Что однако? Ведь пока они до оврага станут добираться, немцы не один раз их обстреляют, а то и мины пустят. Под этот шумок...
Комов слушал, как хладнокровно и спокойно обсуждают папаша с Мачихиным предполагаемое убийство человека, пусть и малосимпатичного, плохого, но все же человека, пусть и ради спасения другого человека, и ощущение кошмара, происходящего вокруг, еще более усиливалось, становилось совсем невыносимым... Комов не знал, что предпринять: подойти ли к ним и сказать, что он все слышал, или отойти незаметно, и пусть будет что будет, ведь он сам хотел спасти Журкина?.. Но пока Комов раздумывал. Мачихин встал, завернул за угол дома, расстегивая ширинку, и увидел Комова. Не став справлять нужду, он остановился напротив Комова и направил на него напряженный взгляд.