— Ух, — произнёс Грунтнард.

— Не будь невежливым, — заговорил голос в голове Роберта. — Скажи что-нибудь.

— Пожалуйста, не бейте меня, — промямлил Роберт.

— Увереннее, — потребовал голос.

— В смысле, даже не думай меня бить, или, эммм…

— Или ещё чего, — подсказал голос.

— Или ещё чего! — повторил Роберт.

— Ишо чо, што? — спросил Грунтнард.

— Или ещё, что? — спросил Роберт у голоса.

— Эта я шкажал, — пробормотал Грунтнард, почёсывая голову. Это был самый длинный разговор, который он проводил со своими жертвами. Он поднял кулак размером с кувалду и угрожающе им помахал, словно примерялся, куда лучше ударить, чтобы нанести побольше вреда.

— Может, сменить тему. Спроси его о семье, — предложил голос.

— Как поживает твоя матушка? — спросил Роберт с максимальным сочувствием, какое только мог выразить.

— Мы больш' не разговариваем, — сказал Грунтнард, чуть опустив кулак.

— Что ж, это нехорошо. Мама всем нужна, — сказал Роберт.

— Эм, ага. А у тя есть мама?

— Нет, я сирота. Маму никогда не знал. А почему ты больше не разговариваешь с матерью?

— Ей ни нраица наше дело, г'рит, слишком жоско.

— Знаешь, возможно, она права, — сказал Роберт.

— О, кажется, я понимаю, к чему ты ведёшь, — произнёс голос.

— Ну, я больш' ничо не умею. Бью людёв, вот и фсё.

— Уверен, тебе нравится ещё что-нибудь, может быть, что-нибудь такое, что понравилось бы маме? Что ещё ты умеешь?

Грунтнард опустил кулак.

— Ну, я печь лублу.

— Печь… серьёзно? — усмехнулся голос.

— Прекрати.

— Не, правда, я лублу печь. Ничо слишком сложнова, хлеб там, или булочки, или вкусный яблочный пирог.

— Что ж, почему бы тебе этим не заняться? Подумай, насколько лучше твоя мама начнёт себя чувствовать. Уверен, она любит тебя, но ей не нравится всё это костоломство, которым ты занимаешь.

— Ну, да, — сказал Грунтнард, немного всплакнув. — Ей буит радостно, если я перестану пускать людям кровь.

— Она, наверное, тяжело трудится, — предположил Роберт. — У неё, наверное, сердце разрывается, когда ты занимаешься не тем, что тебе нравится. А ты, я уверен, не хочешь, чтобы у неё сердце разрывалось.

Грунтнард начал тихонько поскуливать.

— Ну, нет…

— Конечно, можешь бросить то, чем занимаешься прямо сейчас и увидишь, как она будет рада. Готов спорить, у неё глаза будут блестеть, когда ты скажешь, что хочешь стать пекарем.

Широкие плечи Грунтнарда затряслись и из глаз обильно потекли слёзы.

— Хочу к мамочке!

— Обними его, — сказал голос.

— Уверен?

— Глянь на него; он же ревёт. Единственное, что ты можешь для него сейчас сделать — это обнять.

Лили пригнулась под рукой Ароллиса, когда тот широко махнул кинжалом. Она схватила его за запястье и дёрнула, ломая руку. Она ударила его в живот, а когда он согнулся, швырнула к остальным братьям. Генерал Гнарли прятал оружие, а Гник отряхивался от пыли.

— Роберт! — воскликнула Лили. В пылу драки она частенько забывалась, и Роберт совершенно вылетел у неё из головы. Вместе с гномами она обернулась и увидела Роберта стоящим на том же месте, где он был в начале драки. Увиденное потрясло их.

Роберт обнимал и утешал ревущего Грунтнарда.

— Ну, ну. Забирай семью и возвращайся домой. Жду, не дождусь, когда-нибудь отведать твоей стряпни.

— С радоштью, — отозвался Грунтнард.

— Ну, ладно, беги.

— Пасиб' бальшое, — промямлил Грунтнард, пробежал мимо Лили и гномов, и принялся собирать своих родственников, лежащих без сознания.

— Роберт, блин, что случилось? — недоверчиво спросила Лили.

— А вы говорили, я не справлюсь, — самоуверенно произнёс Роберт.

— Почему он плакал?

— Очевидно, меня испугался.

— Она не купится, — сказал голос.

— Быть такого не может, — сказала Лили.

— Я ж говорил, — сказал голос.

— Я воззвал к тому лучшему, что в нём было. Теперь он станет пекарем и прекратит всех избивать.

Наступил один их тех моментов, когда никто не знал, что сказать. Когда кто-нибудь должен сказать что-нибудь важное, но никто не понимает, кто именно это должен быть. Все четверо просто смотрели друг на друга.