Традиция распятия досталась просвещенному обществу гармонистов от языческой империи дельмеев. Однако вспоминали о подобной казни очень редко. До сих пор.

Над Площадью Самодержца висела замогильная тишина, так что ренегат решил пройтись немного вдоль рядов, изучая каждого отдельно взятого бедолагу.

Их прибили по рукам и ногам. Бросили умирать под розгами дождя и плетьми солнца на радость окрестному воронью.

Шутка ли, ни один крест не рухнул за минувшие дни. Чёрные птицы вдоволь поели человечины. Упырям бы ничего не досталось. После пиршества падальщиков остались только лохмотья, тухлые труднодоступные объедки да потемневшие кости, местами дроблёные гвоздями.

Остаётся загадкой, где горожане взяли столько древесины и железа. Видать, и впрямь околачивались мятежники долгое время тут. Упорства им было не занимать. Гнев народа не знал границ. Жители Саргуз были разочарованы.

В Церкви, во власти, в охранителях.

Здесь, в Ларданах, никто не живет в большей роскоши, чем они.

Лучшая пища, большие права, длинные слитки червонного золота и серебра высшей пробы.

Высокородных гостей норманнского самодержца стыдит и возмущает положение вещей на Юге Полуострова. Им не понять, почему Герцог кормит от пуза тех, кто держит его народ в ежовых рукавицах. Или, вернее сказать, не даёт выйти за строгие рамки.

Феодал легко сорил деньгами, потому что был уверен: его династия будет править в Саргузах вечно. К тому же, его кубышка бездонна. Золото из неё так и сыпется — конца и края не видать.

Хотя священники всё же — отдельный разговор. Немудрено, что в народе их ненавидят кишечно, пусть люди и веруют в Равновесие. Рыба гниёт с головы, и богаче Папы Цимского нет никого. Вернее, потягаться с ним на Западе способен лишь кайзер Священной Империи Луров.

Земля, отданная во владение Церкви, вообще притча во языцех.

Посредничество между мирянами и Противоположностями избавляет их глашатаев от многих бед, которые толкают в могилу простых смертных каждый день. Совсем не удивительно, что этим баловням судьбы очень часто становится скучно, и они пускаются с головой во все тяжкие.

Вокруг местного епископата давно гуляли самые разные слухи. В той или иной степени молва очерняет заместителей Света и Тьмы. И пускай иной раз на суд публики выносили живые свидетельства бесчинств, честной люд смотрел на это сквозь пальцы да махал руками.

Для них церковнослужители были точно живыми иконами. Святыми и невинными. Себя же они — грязный, немытый плебс — были готовы стегать плетью за малейшую, безобидную ложь. Посыпать голову пеплом всякий раз, когда потаённое животное чувство вдруг возобладает над человеческим разумом.

Тем громогласнее и жутче воспылало дикое пламя ненависти с приходом чумы.

Голословные заверения архиепископа эхом отдавались в священных залах. Будто сами герои Двенадцати Столпов на фресках под сводами собора призывали паству к смирению. Но люди продолжали гибнуть.

Ни молитвы, ни исповеди, ни перманентные индульгенции не спасли прихожан. И грешник, и праведник одинаково гнили — заживо. И оба они восставали, чтобы забрать на тот свет ещё здорового соседа.

И тогда все грехи святых отцов снова вспомнились народу. Выплыли на поверхность непроглядно чёрных вод людского пренебрежения.

Белой краской на ножке креста разгневанная толпа выводила один из смертных грехов, что был замечен за тем или иным жрецом.

Простым человеческим языком, который не знал обобщающей вуали церковных определений из священных писаний.

Некоторых Флэй знал лично и отличал их среди прочих сугубо по определениям, которые им дала неграмотная, бескультурная толпа.

С престарелого жирного архиепископа Габена содрали все одежды и золотые безделушки. Но лужа ядовитого человеческого сала под крестом, которая не заинтересовала вороньё, прямо намекала: это тот самый. Да и большая надпись «растлитель» прямо указывали, что остов принадлежит ему.

«Любитель ангелочков» — так злые языки прозвали его за глаза.

Сколько «зеркал треснуло», едва в них заглянул этот беззубый вампир, — не счесть! К студенту Флэю старый развратник тоже присматривался. Понравилась ему седина юнца.

Да только одухотворённая жаба не спешила портить отношения с бескомпромиссными ревнителями веры. С сестрой Кайей — тем более. Ему же боком бы вышло. Альдред слышал, как его ментор прижала архиепископа к стенке, держа у паха кинжал, что блеснул в тусклом свете свечей. Мерзавец понял всё с полуслова.

То ли дело юные семинаристы и свежая кровь церковно-приходского хора.

— И поделом. — Ренегат без зазрения совести плюнул на его клеймо.

Он и сам спустя рукава относился ко многим чужим прегрешениям. Но страсти Габена вынести не мог. Хотел бы дезертир, чтоб архиепископ ожил, и заново пережил ужас на кресте. Да только это законченная история: старый людоед уже на той стороне.