Шрифт:
А через несколько дней люди Пущина привезли едва 20 процентов от указанного. И вот Кузнец обложил острог, требуя ответа. Только теперь слово Саньки оказалось первым. Пергамент был составлен еще до конфликта с Пущиным, а значит — ему и веры больше.
Дурной вышел из балагана и крикнул:
— Васька! Мотус!
Один из видных (некогда) сорокинцев был первым, кто согласился отдать дуван даурам. Потом ему «не повезло» поехать за ясаком с Дурным. Так что, по итогу он оказался совершенно не нужен сорокинской урле и поневоле перебрался на выселки к низложенному Дурнову. Сейчас он сидел у потухшего костра, пялился на седые угли, видимо, созерцая в них свою неудачливую судьбу.
— Ну, шо? — скривился Васька недовольно, даже не глядя на Саньку.
— Не журись, Васёк! — весело махнул ему рукой Дурной. — Еще перевернется на твоей улице самосвал с пряниками! Уже перевернулся.
Мрачный Мотус не понял смысл сказанного, но всем своим видом выражал несогласие. Санька вкратце пересказал ему сложившуюся картину. Конечно, старательно выпячивая тот аспект, что Пущин попался и уже обречен.
— Я знаю, хоть, сорокинцы от тебя и отвернулись, но там есть твои друзья. Предлагаю тебе помочь им. Ступай в Темноводный и убеди их покаяться. Если они придут до того, как Онуфрий Кузнец вынесет решение, то могут спастись. Я сам буду просить их помиловать.
Васька веселел на глазах. Быстро сунул ноги в коты, подцепил саблю и рванул в Темноводный.
«Наивная душа, — вздохнул атаман. — Бог тебе в помощь».
И сам осекся. Ничего себе! Это он уже не только вслух молиться начал, но и в мыслях?
Отложив рефлексию на потом, Санька собрал всех жителей выселка и по большой дуге в обход Темноводного спешно повел их к Кузнецу. Момент наступал критический, Пущин со своей урлой сейчас мог на всякое пойти.
Полк приказного встал на берегу Амура, на остатках старого лагеря Хабарова. Крепкий отряд служилых блокировала ворота острога, но большая часть всё еще располагалась подле дощаников. Все-таки Кузнец пока пришел разбираться и, только возможно, карать. На людей Дурнова уставились десятки пищалей, но атамана Темноводного быстро узнали и послали за Онуфрием.
— А, притащился! — зло прорычал Кузнец. — Что ты опять учудил, ирод?
— Я?! — совершенно искренне изумился Дурной, встав столбом. — Да в уме ли ты, Онуфрий Степанович? Твой Пущин тут такое творит, а ты на меня…
— Значит, утверждаешь, что числа твои истинны?
Только сейчас Санька разглядел в руках приказного свой пергамент с отчетом по ясаку.
— Конечно! Да, разве только в том дело? Думаю, Ивашка Иванов сын тебе и многое другое рассказал…
— Про что Ивашка сказывал — об том речь не ведём, — всё еще зло оборвал его Кузнец. — Про ясак речь покуда. Про дело государево.
Дурной вмиг проникся. Конечно, что еще может быть важнее, чем пополнение царских сундуков новой рухлядью? Единственный конкурентный товар у России, что поделать.
— Стал быть, утверждаешь, что Пущин ясак твой утаил?
— А сколько он прислал? — на всякий случай уточнил беглец из будущего.
— Вчетверо менее, чем у тебя прописано, — нехотя бросил приказной. — Харзы желтопузой поболе вышло, а соболя — совсем крохи.
«Ох, пожадничал сукин сын боярский! — с плохо скрытым злорадством подумал Известь. — Да еще и на соболей лапу положил. Капец ему!».
— Ну… Получается, утаил, приказной. Да ладно бы только это…
— Никшни! — осадил его снова Кузнец. — Опосля об ином. Пошли!
И они пошли к дощаникам, где уже растянули несколько навесов из парусины.
— Эх, горести мои! — как бы сам с собой запричитал Онуфрий Степанов сын. — Я-то чаял, учнете вы мне челобитные да наветы друг на друга слать… А вы оба как с цепи сорвались!
— Да я-то при чем?! — снова возмутился Дурной.
— Пасть закрой, — уже без злобы, устало заткнул его Кузнец. — А Ивашку с росписью ясачной, чай, случайно загодя ко мне послал?
Санька почувствовал, что краснеет. Не от того, что стыдно, а потому, что его, казалось, хитрые каверзы читаются вот так легко и просто.
— От и молчи… Пока к ответу не призовут.
Под навесом было людно. Так что Пущина среди толпы Дурной заметил не сразу. Увидели они друг друга практически одновременно. Санька только брови вздел, а сын боярский сразу вскипел и чуть ли не кинулся на атамана:
— Вот он! Наветчик! Сам пришел, паскуда!
Глава 18
— Охолонь! — рыкнул Кузнец. Тоже без злобы. Просто, чтобы обозначить, кто здесь хозяин. — Твое слово уже выслушали. Теперя пусть Дурной речёт.
Уже судилище? И, похоже, слово Пущина здесь стало первым. Плохо.
— Я обвиняю сына боярского в том, что он внес в Темноводный разлад! — собравшись с духом, начал он. — Привечал недовольных, подстрекал их не повиноваться. Под благовидными речами собирал шайку… воровскую.
Санька смотрел на заскучавшие лица Кузнеца и его окружения и вдруг почувствовал себя глупо. Он так пылал гневом, так хотел уличить сукина сына в подлости и коварстве… Ну да, обвиняй щуку в том, что она плавает в воде и жрет пескарей! Да еще перед другими… в принципе, такими же щуками. Даже боярский сын криво улыбнулся краешком рта.