— Где, спрашиваю, пятнадцатый дом, дамочка, — пробасил чуть зеленоватый, явный полуорк с огромным баулом. — Уже минут двадцать тыкаюсь. Спишь, что ли? Добро растеряла.

— Между тринадцатым и семнадцатым пройдите во дворик, он там, — проговорила я, ошарашенно глядя по сторонам. Улица как улица, сирень пахнет, люди-нелюди ходят.

— На, держи, — мужчина сунул мне в руки одно из оброненных яблок. На красном глянцевом боку явственно проступал отпечаток мелких острых зубок.

— Э-э-э, — протянул полуорк, — вот гнусь! — Отобрал яблоко и метко швырнул в урну у моей калитки. — Никак тварь какая-то завелась. Вы бы в службу отлова стукнули. И это… спасибо.

На крыльцо я поднялась с опаской, сначала трогала ступеньки ногой, потом тростью и только потом ступала. Привидится же… Или я в тень провалилась? А я так могу? Это же для темных, а я — не пойми что и звезда во лбу.

Первый час по возвращении был еще так себе, а потом все пошло наперекосяк. Наша первая серьезная размолвка с хлопаньем (я — окном, Ворнан — крыльями) показала, что нет у меня на самом деле никакой гордости и прочей всякой выдержки. Я исходила все комнаты в доме, звонила ему на магфон, прекрасно зная, что он, как всегда, оставил его, и мерзкий вибрирующий звук гулял по второму этажу, а я все набирала и набирала. И правда — раздражает. Но Ворнану не приходило в голову, что можно сменить его на другой. В конце концов я отчаялась и просто села в спальне на кровати, там где я… где он… Где мы обидели друг друга, отказав в праве на ошибку. Так и сидела, пока не пришла ночь. И когда пришла — сидела тоже.

Хлопнуло окно в кухне, и мне казалось, что я сплю, но были горячие руки, расцепившие мои ледяные пальцы, сжатые так сильно, что я почти не могла ими пошевелить, и он сам, стоящий на коленях передо мной, упал в них лицом. Я слышала кожей щекотные ресницы, колючую щетину и нитку шрама, губы сухие, шепчущие, как молитву:

— Прости… Прости, свет мой.

— Нар, я… и ты меня прости.

Глаза-свечи, волосы-перья, руки, что обнимают меня всю. Разве есть что-то важнее этого?

— Не оставляй меня больше.

— Никогда, я слишком долго тебя ждал.

Но едва я, измотанная переживаниями, замерла, прижавшись к нему всем телом, и смежила саднящие веки, как оказалась на улице, босая, в одной ночной рубашке. Я не успела ничего толком сообразить, как Ворнан, бледный и тоже босой подхватил меня на руки и унес в дом.

— Тихо, тихо не шуми, дверь неслышно отвори и смелей, смелей, дружок теплой ножкой за порог, — пела вода в фонтане.

Только когда захлопнувшаяся дверь отсекла звуки, я поняла, что пела — я. И в ужасе прижала ладони ко рту. Теперь я знала два своих самых страшных страха: потерять его и потерять себя.

— Ворнан, что происходит?

— Ты ходила во сне. Снова.

— Ворнан, я схожу с ума? — спросила я, прижимаясь лбом к его груди. У меня затекло плечо, но пошевелиться было выше моих сил и не хотелось разрывать кольцо сомкнувшихся на спине горячих рук.

— Не думаю, такую устойчивую психику, как у вас, еще поискать. Вы скорее меня с ума сведете, — ведьмак устроился щекой у меня на макушке и иногда принюхивался.

Вряд ли от меня пахло как-то подозрительно, ванну мы принимали вместе. Он меня туда усадил, потому что меня трясло, а когда вышел на пару минут, я устроила безобразную истерику. Не кричала, нет, но вернувшись, Ворнан тут же, прямо как был, в пижаме, забрался ко мне в воду, обнял и гладил по голове. Еще бормотал что-то на тарабарском языке. Потом потянулся и вылил в воду принесенный с собой пузырек. Остро запахло полынью и мятой, и меня, наконец, отпустило. А он — не отпустил. И я в очередной раз убедилась, что даже в моей маленькой ванной можно прекрасно поместиться вдвоем.

— Вы голодны? — спросила я.

— Нет, к чему вопрос?

— Вы ко мне принюхиваетесь.

— У вас странный запах, — помедлив, ответил Ворнан.

— Это ваше зелье, которое вы в воду налили, виновато.

— Не только. Вы в последнее время пахнете иначе.

Он говорил, и от его дыхания мелкие волосы у виска щекотали кожу. Можно было потянуться и убрать прядку, но опять же, не было никаких сил шевелиться.

В последнее время… В последнее время я стала нервной и сентиментальной. Могла расплакаться от вида играющих котят или замереть, наблюдая, как играет солнечный свет, сквозь листву. Запахи и звуки сделались ярче. А еще я, оказывается во сне хожу. Опять. Раньше мне случалось побегать ночами, а наутро забыть о случившемся, но в том были виноваты отвары кухарки-орчанки и воля четверки не-мертвых. Что теперь? Ворнан такой нервный из-за работы или от того, что ему приходится караулить меня ночью? Недостаток сна еще никого добрее не сделал.

— Вы испортили обоняние на работе, лазая по разным ямам и норам, вот и кажется, — логично рассудила я и все-таки пошевелилась. Пробралась под его рубашку и обняла. Под рукой оказались бороздки шрамов, и я принялась машинально возить по ним пальцами.

— Вы снова уйдете утром?

— Да, ненадолго, — вздохнув, отозвался он. — Спите.

Моя рука замерла.

— А вы?

— А я теперь не могу, — ответил Ворнан чуть опускаясь, чтобы наши глаза оказались напротив, — вы слишком тесно прижимаетесь.

— Полагаю, вы знаете, что с этим делать, — шепнула я и прижалась еще теснее.

— Несомненно.

День случился короткий и какой-то суматошный. Короткий от того что я закономерно поздно проснулась. Даже не слышала, как Ворнан ушел. А суматошный от того, что ко мне весь день ходили гости. Даже табличка на двери повернутой словом “Закрыто” не смущала. Отпугивала только покупателей. Ушлые визитеры знали, где находится задняя дверь. Когда туда постучали, я решила сразу, что это Трушка, госпожа Норкинс, прачка и бессменный арендатор моего заднего двора для натуральной сушки простыней. Однако же…