Мимо них пробежали два бойца в изодранных осколками ватниках и с торчащими за поясом грантами, в руках у каждого было по ППШ. Нет, это что-то совсем выходящее за рамки понимания!

— Как он? — спросил, остановившись на мгновение один из бойцов.

— Нормально! — ответил Аня. — Сильный шок!

Боец похлопал её по плечу, перекинулся с ней парой слов, а Алексею подмигнул, почему-то назвав его Женьком и пообещал, что сейчас они этих немецких пулеметчиков уделают, будь уверен! Пожелав удачи, скрылся в развалинах.

— Да-да, и шок и боль и вообще, — быстро заговорил Алексей, морщась от боли. — Только ты же Диана, так? Это ведь тоже твоё имя!

И стал говорить быстро-быстро, причём часть слов он даже не понимал, ибо говорил он на абсолютно незнакомом ему языке.

Теперь её взгляд уже не был настороженным. Теперь её серые глаза светились холодным любопытством и решимостью. Примерно таким же, когда он последний раз видел её в номере отеля, а над кроватью светился бешено вращающийся металлический шар, а в комнате пахло озоном. К н и г о е д . н е т

— Хорошо, — наконец, произнесла она. — Сейчас я тебя перевяжу и дотащу да санчасти, где тебя подлатают, а потом ты расскажешь мне всё, что знаешь, всё, что с тобой произошло, вплоть до того момента, как оказался здесь.

Он схватил её здоровой рукой за плечо.

— А где? Где я?! — он хотел назвать её по имени, но сейчас перед ним была почти незнакомая девушка, которая видела его впервые в жизни, и он ощущал определённый барьер между ними.

— В Сталинграде, Алексей, — продолжая его бинтовать, ответила она, — в Сталинграде. И зовут тебя, если что, Евгений. Красноармеец Евгений Жидков. Понял?

Ответить он не успел, вместо этого где-то над головой раздался оглушающий взрыв, и сверху на них посыпалась кирпичная крошка со штукатуркой.

— Ну что, — она смахнула в сторону светлый локон, — готов… Женя?

И она, перевалив его на плащ-палатку, стала его тянуть, а он, как мог, помогал ей, отталкиваясь ногами.

Сначала тебя настигает чувство, подобное тому, когда ты всплываешь с глубины на последнем дыхании и делаешь жадный вдох, а потом — будто ты резко падаешь с высоты на бетон, но вместо того, чтобы расплющиться в кляксу, подскакиваешь обратно в момент удара, как какой-нибудь мячик.

И вот ты опять в гостиничном номере, но с трудом веришь в происходящее, так как в твоей голове смешались две реальности, и ты не знаешь, какая из них настоящая, а какая нет. И больше всего тебя пугает осознание того, что обе они реальны настолько, насколько это вообще может быть.

— Что это было?! — заплетающимся языком закричал я, вскакивая на кровати. Дыхание было глубоким и сбивчивым, а сердце колотилось так, что готово было выскочить из грудной клетки, проломив рёбра. — Меня убили?! Где я?!

Война. Боль. Госпиталь. Кровавые бинты и острый запах медикаментов. Люди в белых халатах и марлевых повязках, снова боль. И Аня, которая одним своим присутствием облегчала эту боль, а то и вообще снимала. Как это у неё получается? Начальник госпиталя заходил в палату с осмотром, хвалил её. Да что там! Все бойцы не нарадуются, когда она приходит.

Будь они без рук, без ног, или с завязанными глазами, которые, возможно, уже никогда не увидят дневного света и окружающего мира, они все ждали и радовались её появлению.

Не сразу понимаешь, что вокруг всё по-настоящему. Стоны по ночам, ампутированные конечности, ночной бред раненых бойцов, для которых война не прекращалась даже во сне, ночные налёты люфтваффе. И постоянная нескончаема канонада, доносящаяся с того берега Волги, где вермахт и союзные ему войска пытаются метр за метром взять город, который в скором времени станет ловушкой для нескольких сотен тысяч немецких солдат.

Город имел не только стратегическое значение, но символическое, и одни хотели свалить и растоптать этот символ, а другие — ни в коем случае этого не позволить.

И вот я снова в гостиничном номере. Снова в Москве двадцать первого века. И снова рядом со мной рядом — ОНА!

Я ошалелыми глазами таращился на Анну, которая всё так же сидела на краю кровати и молча своим испытующим взглядом, смотрела на меня. Злополучный шар спокойно лежал на простыне, ощутимо вдавив под себя матрас.

Язык меня слушался плохо, голова кружилась, и зрение не могло толком сфокусироваться на выбранной точке, всё плыло перед глазами, из-за чего начинало заметно мутить. Руки и ноги отказывались подчиняться указаниям мозга и двигались так, как будто я их одновременно и отлежал и отсидел. Чёрт! Да так и сломать кости не долго! Но тут же я ощутил постепенно нарастающее покалывание в мышцах, к которым возвращался привычный тонус.