– Для меня не важно, какую должность занимает человек. Важно, насколько он уважает себя и окружающих.

Матвей усмехнулся:

– Хорошо, если вы действительно так думаете. Тогда мы найдем общий язык. Вообще-то, Елена, вы мало похожи на предпринимательницу. Я вижу, как вы бьетесь. Понимаю, что для вас галерея – не коммерция, а попытка благотворительности. Хотя, предупреждаю, жизнь у вас будет нелегкая. Благотворителям не верят, полагают, что за их помощью прячется корысть.

Я смутилась от его слов. Кажется, это первый человек, который заметил мои усилия и мои трудности.

– Да, Матвей. Мне хочется столько всего сделать, столько успеть! Жаль, не все получается. Мечтаю показать людям разные стороны искусства, разные направления. И знаете, у нас есть кружок для детей. Дети лучше всего красоту впитывают. У них еще схемами и догмами глаза не замылило. И все бы хорошо, но они меня совершенно не слушаются. Вертятся, болтают на занятии.

– Да, с детьми строгость нужна, и о ласке не следует забывать. Трудное это дело, согласен. А кружок-то бесплатный или какие-то деньги все ж берете?

– Кружок открыт для всех дошкольников. Правда, нас помещение ограничивает. Но мы каждые полгода будем новую группу набирать. Эти занятия у нас бесплатные.

– А можно я к вам свою Лизоньку приведу?

– У вас есть дочка? Она не с вами живет?

– Шесть лет, на следующий год в школу пойдет, смышленая девчонка.

Некрасивое лицо Матвея озарилось внутренним светом. Он улыбнулся доверчиво и открыто. Однако уточнять, с кем живет его ребенок, Матвей не стал.

– Приводите. Мы по субботам с двух часов занимаемся.

Мне стало немного обидно оттого, что Матвей не задал мне ни единого вопроса, не проявил ни малейшего интереса ко мне. Как женщина я для него, по-видимому, не существовала!

Однако я ошибалась! На выезде из города мы попали все же в пробку и встали, зажатые рядами машин. Мы повернулись друг к другу и одновременно замолчали. Наши лица, как однажды это уже случилось в галерее, оказались совсем близко. И на сей раз Матвей преодолел нерешительность. Он обхватил мою голову одной рукой и приблизил к своим губам. Другой рукой коснулся моего колена.

Опытным мужчинам не нужны слова, чтобы услышать зов женщины. Он услышал его еще в тот, первый раз, а сейчас для него прозвенел второй звонок. Да, Матвей возбуждал меня. От его одновременно робкого и дерзкого поцелуя я почти сползла с сиденья. Однако колонна машин тронулась, и песнь страсти оборвалась на полуслове. Я выпрямилась и уставилась на шоссе. Но продолжать прежний светский разговор о жизни стало невозможно. Мы уже не были посторонними.

Вскоре мы въехали во двор к Ренате. Нас сразу увидел сидящий у окна старик, ее отец, и подозвал к себе. Сегодня он выглядел страшнее и неряшливей, чем в наш первый визит, – нерасчесанные волосы и борода клочьями.

– Ребятки, прикурить есть?

Матвей вытащил папиросу и дал старику.

– Как Рената? Где она? – спросила я.

– Плохо с Ренатой, ребятки. Уже несколько дней моя благодетельница винцом заливается, совсем меня, старого, забыла. Если бы не соседушки, с голоду бы помер да в нечистотах утонул. У меня порой ночью конфуз случается. Хорошо, соседушки и помоют меня, и покормят. А Ренатка, что ж… Идите наверх, там она. Спит, должно быть.

Несмотря на запущенный вид, сегодня старик казался более разумным, чем в прошлый раз. Так часто бывает в семьях. Болеть может кто-то один. Второму надо крепиться!

Я наказала Матвею остаться со стариком и помочь, в чем нужно, а сама полезла по шаткой лесенке на чердак. Рената не спала. Сидела у слухового оконца и молча мяла в руках глину. Несмотря на погожий октябрь, на неотапливаемом чердаке было свежо. Но Рената холода не чувствовала. Рядом с ней стояла наполовину опорожненная бутылка вина, и еще несколько пустых валялись на полу. Она взяла бутылку и основательно к ней приложилась. Я подошла ближе и тронула ее за руку.

– Кто здесь? – Она незряче вглядывалась в темноту.

– Это я, Елена. Мы с Матвеем приехали тебя навестить. Как ты?

– Замечательно!

– Ты меня видишь?

– Я тебя чувствую.

– Отец совсем без тебя пропадает.

– Я сама пропадаю. Никому не нужна ни я, ни мои работы.

Рената снова потянулась к бутылке. Я попробовала остановить ее:

– Хватит, Рената. Тебе больше не надо пить. Посмотри на себя! – брякнула я и осеклась.

Посмотреть на себя Рената не могла. А если бы могла, думаю, себя не узнала бы. Опухшее лицо, засаленные, свисающие сосульками волосы. Траурные каемки под ногтями пальцев, которыми она продолжала бессмысленно мять глину.