Она не притронулась к чашке, в которой плавал дешевый пакетик чая, не потому-что брезговала, а потому-что продолжала рассматривать фото. После двух недель пребывания в том далеком Полоцке, с чувством брезгливости у нее произошли определенные трансформации. Она помнила, как делила с Ларисой черствый кусок хлеба и поэтому этот чай не мог вызвать ни каких отрицательных эмоций, тем более, что его предложил дорогой для нее человек.

— Этот мужчина в центре ваш начальник госпиталя? Важно выглядит.

— Да, это он, — согласился Семенович, сделав глоток горячего напитка.

— Григорий Семенович, а у вас сердечные капли имеются? — не по теме спросила Еремина, все-таки решившись раскрыть свою тайну.

— У вас больное сердце? Такая молодая и уже сердечница? Сейчас посмотрю. Кое-что у меня есть, — встал Коваль, чтобы посмотреть лекарство.

— Какие отношения у вас были с военврачом первого ранга Павловым? — спросила Катя, чтобы узнать, как повлияло на карьеру Гриши ее исчезновение.

— Хорошие. Он даже помог мне в одном щекотливом деле. Постойте, Катя, но я не говорил вам фамилию начальника. Откуда вы ее знаете?

— Это же не тайна? Я готовилась к нашей встрече, — оттягивала признание Еремина.

— А где на этом фото вы? — притворилась незнающей корреспондентка газеты.

— Вот и я, — указал он пальцем.

— Молодой, красивый, — улыбнулся Григорий. То, что красивый, это точно. Нельзя не согласиться.

— Кто это рядом с вами? — ее пальчик остановился на Соне.

— Моя операционная сестра Соня, — ласково отозвался военврач.

— Софья Егоровна?

— Верно, — округлились глаза у Коваля.

— А перед вами кто стоит?

— Санитарка Катя. Кстати, ее, как и вас звали, — отметил сходство хирург.

— Это ей вы стихи читали? — последовал очередной каверзный вопрос. Хозяин квартиры замолчал, пристально смотря в глаза гостьи. О том, кому он читал стихи, уже знать никто не мог.

— Этих деталей нет в открытых источниках. Такого обо мне даже в больнице не расскажут. Кто вы на самом деле? Вы ведь не журналистка? Если я ошибаюсь, то покажите журналистское удостоверение, — заподозрил неладное хозяин.

— Зачем так волноваться? Я просто угадала. Вы так положили ей руку на плечо, будто-бы очень дорожили этой девушкой. На фотографии никто кроме вас, так не стоит, — обосновала она свои слова. Мужчина немного успокоился.

— Я вижу у вас коллектив многонациональный? Вот грузин стоит.

— Это Беридзе Зураб. Тоже хирург, — прокомментировал хозяин.

— Говорят грузины падкие на женщин? Ваш Зураб наверное не такой?

— Что сейчас былое вспоминать? Все мужчины любят женщин, — вздохнул Коваль.

— Вы тоже любили? Наверное, и у вас был какой-нибудь военно-полевой роман? Вот, хотя бы с этой Катенькой. Она ведь наверняка вам нравилась? Только уж больно молодая.

— Послушайте, товарищ журналист, вы, о чем писать собрались? О моей личной жизни или о госпитале? — напомнил Коваль цель ее визита.

— Лекарство пить будете? — поставил он переднейстакан с водой, который предварительно накапал сердечных капель.

— Не сейчас, — не спешила Екатерина, подумав, что питье понадобится самому Ковалю.

— У вас много книг и читаете, наверное, много?

— К чему вы это спрашиваете? — не понял Григорий Семенович, куда клонит гостья.

— О путешественниках во времени никогда не читали? — продолжала она.

— Допустим, читал и что из этого следует?

— А если бы сами с таким феноменом столкнулись, то, как повели себя?

— Вы о путешественниках писать собрались или о войне?

— О том и о другом, — туманно ответила Еремина.

— Эта Катя, что вы о ней знаете? Кроме того, что она сказала, что была в Бресте у тетки и ее поезд разбомбило. Вы ее документы видели? Нет, но поверили на слово.

Коваль присел на стул и расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. Девушка подвинула к нему стакан.

— Откуда вам известны такие подробности? Этой информации нет нигде.

— Почему? А Катя? — не согласилась москвичка.

— Она жива? — спросил мужчина.

— Это она прислала вас?

— Не прислала. Я сама перед вами, — сделала неожиданное заявление гостья.

— Вы, Катя? — не поверил Коваль.

— Сколько вам лет?

— Двадцать, как было и в 1941 году.

— Быть такого не может! — не хотел в такое верить Григорий Семенович.