«Хорошая была речь, надо было записать.»

Он всё придумал, пока выбирал браслет, нашёл самые точные слова в мире, самые честные, такие, чтобы она поняла и поверила, и помогла, конечно же, как может быть по-другому? Он же её сын, она же его любит. Он так безусловно в это верил, что её отказ его как будто из седла вышиб. Прекрасная Кан Ро Танг отмахнулась от него, как от назойливого насекомого, и эта тонкая белая рука своим вялым движением произвела эффект удара молотом в лоб. Он стоял на ногах, глядя, как она уходит, а мысленно лежал на земле, униженный и преданный, глядя как убегает в прекрасную свободу его верный конь, которого он считал преданнейшим существом на земле, умудрившись забыть то, что точно знает каждый учитель, и повторяет каждый день — это дикое животное, оно подчиняется тебе только потому, что ты его контролируешь через боль и ограничения.

«Она не богиня, она просто женщина. Такая же, как все.»

Он дошёл до драконов у подножия лестницы, с такого расстояния не было видно выражения их лиц, зато было видно прожилки и трещины в мраморе, следы инструмента на гранях скульптур.

«Они не сошли с небес, их сделали люди. Потому что им хотелось во что-то верить.»

«Люди придумали богов» — так сказал маленький дерзкий Кан Барт, бестолковый, но интуитивно мудрый. Он ни во что не верил, любую общеизвестную истину проверяя на зуб, и этим ему и понравился. Он видел в Барте себя, и он видел в нём себя таким, каким хотел бы быть, но не был — смелым, не боящимся ошибаться, не боящимся выглядеть глупо и проявлять эмоции. В семье Кан эмоции были позволены только женщинам, потому что считались слабостью.

«Вдох-выдох.»

«Если ты можешь контролировать дыхание — ты можешь контролировать себя. Если ты можешь контролировать себя — ты можешь контролировать свою жизнь» — так говорил его учитель по контролю гнева, на первом и единственном занятии, которое он посетил. Учитель выглядел слишком молодым для того, чтобы быть учителем, и был настолько раздражающе уверен в своей абсолютной правоте, что вызывал желание дать в челюсть, даже когда просто входил в комнату. Этого учителя одновременно ненавидели и обожали, женщины готовы были душу продать за его улыбку, мужчины делали вид, что их это бесит, но тоже ловили каждое его слово и искали его внимания и одобрения.

Учитель тоже возник в памяти отчётливо, как будто они виделись только что — сверкающая улыбка, гладкая кожа, лукавый взгляд сквозь дымчато-серые очки, которые он никогда не снимал.

«Пока я их с него не сбил.»

Эта мысль вызвала короткую улыбку — было приятно, даже вспоминать было приятно, а вмазать по этой наглой роже было приятно вдвойне, и втройне приятно было от удивления, с которым учитель окинул его взглядом, поднимаясь после удара — он как будто не ожидал, что кто-то вообще сможет к нему прикоснуться. Когда учитель падал, он на секунду увидел его уши, обычно скрытые волосами — странной заострённой формы, как у желтоволосой Призванной короля Георга 16го, которая умудрилась разбиться насмерть, упав всего лишь со второго этажа.

На момент её смерти он был в отъезде, а когда вернулся, её уже похоронили, но главу особого отдела такие мелочи никогда не останавливали — он украл тело и разобрал до последней косточки, убедившись в том, что и до этого знал — она не человек. И их таких много.

«Они ходят по нашему миру неузнанными, и смеются над нашей недалёкостью. А мы совершенно ничего о них не знаем, и мним себя хозяевами своего мира, а миров во вселенной тьма, и то, что нам о них рассказывают Призванные — капля в море.»

Он опять посмотрел на браслет в правой руке — маленькая вещица, значащая очень много.

«Куда я лезу вообще… Я ничего о ней не знаю. Она из другого мира, там всё другое, она вообще может здесь не выжить.»

От этой мысли внутри опять вспыхнула искра, но быстро потухла — сил не было, он выгорел весь, сколько его было, там, у порога прекрасной Кан Ро Танг, которая даже не пожелала обратить внимание и дать ему минуту времени, полминуты, двадцать секунд хотя бы — он знал, что долго слушать она не будет, поэтому убрал из своей речи всё лишнее, оставив голую беззащитную правду, как единственное, что имеет значение.

«Она даже не дала мне сказать. Увидела меня, увидела браслет, махнула рукой и повторила то же самое, что говорила раньше — она не даст своего благословения на эту глупость, никогда, пора бы уже выкинуть это из головы и повзрослеть наконец.»

Он поднимался по ступенькам, превозмогая желание обернуться — ему казалось, его тело упало где-то пролётом ниже, а он не заметил. Тела как будто вообще не было, был чистый дух, полный бездонного разочарования и стыда.

«Как я теперь к ней приду? Как посмотрю ей в глаза, как посмею взять чашку из её рук, как посмею к ней прикоснуться? Она же ждёт. Она давно ждёт, и выглядит так, как будто для неё совсем не трудно ждать, но это ложь, ей трудно, и это весь мир понимает. А она лжёт во спасение моей бессовестной души, каждый день, день за днём, с такой улыбкой, как будто в жизни нет более приятного занятия, чем спасать мою душу.»

Браслет в руке ощущался как улика, что-то смертельное, что станет ключевым, когда всё наконец-то станет полностью ясно, тайное станет явным, и виновный будет наказан, а пострадавший — отомщён.

«Гравировку сделал, святая наивность, хуже Барта.»

Он провернул браслет в ладони, по гладко отполированной изнанке пробежало отражение серых облаков и чёрной фигуры на фоне неба, и иероглифы, этой самой рукой написанные: «Кан Вэй Ра Ни Ка», священный источник бесконечной нежности. По поводу «нежности» он сомневался, но против первоисточника решил не идти — не он давал ей это имя, может быть, для своей семьи она действительно была нежной.