Что именно могло понадобиться на этот раз иберийскому дворянину, оставалось только гадать. Неужели Мануэль опять решил обратиться за помощью? Честное слово, это уже даже не смешно, не после того, как мой Второй пострадал, пытаясь вытащить из беды незадачливых друзей.

Для разговора Мануэль Де Ла Серта отвел меня как можно дальше, в одну из гостиных дома. Теодоро с нами старший сын иберийского посла звать не стал, скорее уж, вынудил своего младшего брата остаться при Эдварде, якобы для того, чтобы поддерживать раненого. И это непонятное желание уединиться со мной несколько озадачивало и заставляла подозревать весьма странные вещи.

Едва только мы двое оказались в комнате наедине, как Де Ла Серта закрыл мне рот поцелуем, жадным, хищным, в котором не было ни тени тепла или приязни, лишь похоть и жажда обладания. Он словно пытался вытянуть из меня и воздух, и саму жизнь.

— Брось Эдварда, брось его, Чергэн, — жарко прошептал Мануэль, притягивая меня к себе еще ближе, так, что я могла услышать стук его сердца, и заглядывая в глаза. — Зачем он тебе? Я дам тебе все… Больше, чем он.

Горячие ладони оглаживали мою талию, лицо Де Ла Серта оказалось так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. А потом Мануэль поцеловал меня, так жарко и жадно, словно я была источником воды, к которому приник истомленный жаждой путник. Ни к одной даме благородного сословия он бы не осмелился так прикасаться. Так, словно имеет на это право, будто я принадлежу ему.

Цыганки смелы, не связаны светскими условностями, к тому же, по всеобщему заблуждению, доступны и развратны. С ними не церемонятся, когда богатым господам хочется поразвлечься.

Вот только ни одна рома не позволит использоваться себя для наслаждения как вещь. Когда женщины нашего народа разделяют с мужчиной ложе, ими руководит страсть, любовь, но никак не чужая прихоть.

— Убери руки, гаджо, — рыкнула я, решительно отстраняясь, не позволяя целовать себя, прикасаться к себе. А чтобы слова мои дошли до иберийца полностью, еще и отвесила ему тяжелую пощечину. Не ту, какую можно получить от изнеженной леди, такую, после которой лицо разбивается в кровь.

Голова Мануэля мотнулась, а на щеке остался отпечаток моей ладони, который постепенно наливался багрянцем.

Однако и пощечина не погасило адово пламя в черных глазах Мануэля Де Ла Серта. Отступаться от меня так легко он, кажется, не собирался.

Невозможно.

Недопустимо.

Мануэль застыл передо мной, кажется, не понимая, почему ему отказывают настолько категорично.

А я вот никак не могла понять, с чего вообще такое дикое предложение было мне сделано. Разве давала я хоть единый раз повод думать, что Чергэн привлекает этот наглый тип или его деньги? И сам Де Ла Серта прежде не давал мне никаких намеков на то, что его привлекает цыганская ведьма. Творец, как вообще дошло до такого? И как хватает совести Мануэлю домогаться любовницы друга, когда тот лежит в соседней комнате раненый?

— Стань моей, Чергэн. Я хочу этого, — хрипло произнес ибериец, готовый снова в любой момент перейти в атаку.

И в этот момент, не сдержавшись, я расхохоталась до слез. И, кажется, именно слезы были искренними, а вовсе не смех.

О, Творец, да за что же мне такое? Почему судьба оказалась настолько жестока, что свела меня с Мануэлем? Разве нельзя было пошутить иначе, не настолько жестоко?

Нет ничего хуже, чем любить того, кто слеп, будучи зрячим, и глуп, будучи мудрым.

Почему вышло так, что любит Мануэль Де Ла Серта незнакомку с бала-маскарада, затащить в постель собирается цыганку из табора, а не выносит всей душой — леди Еву.

И все эти три женщины — я. Это я. Одно лицо, одно тело, один голос… Будь все проклято… Почему он так ничего и не понял? Он что, глух и слеп настолько, что не видит очевидного?

А что произойдет, если он все поймет? Если любовь возвышенная, плотская страсть и ненависть сольются воедино и обратятся на один объект? Что выйдет в итоге? Какое из трех чувств победит?

— Зачем я нужна тебе? — тихо спросила я, сжимая кулаки.

Сейчас моя любовь отступила в сторону, оставив место только усталости и тихому отчаянию женщины, слишком сильно запутавшейся в собственных отношениях и готовой в любой момент возненавидеть того, кого прежде страстно любила.

— Зачем? — переспросил с недоумением Де Ла Серта, снова пытаясь обнять меня.

Очевидно, ибериец был тверд в своем намерении поколебать мое целомудрие до самых основ. К его несчастью, как бы ни была смела Чергэн, однако же леди Ева не может позволить себя обесчестить кому бы то ни было. Пусть даже мужчине, в которого столько времени влюблена настолько мучительно.

Ничто так сильно не возвращает мужчине здравомыслие как пинок под коленку. Можно было нанести и несколько более деморализующий удар, но тут уже противилось воспитание благородной леди, которое тоже никогда не исчезло.

— И почему же вы, гаджо, так глупы и самонадеянны? Думаешь, можешь получить меня вот так просто? По щелчку пальцев? И почему же? Потому что я простая цыганка, а ты сын маркиза? — шипела я, позволяя всей ярости и обиде вырваться наружу. — И почему ты думаешь, будто делаешь мне тем самым одолжение? Перед тобой стоит шувани, а не продажная девка, которую можно снять на улице за фартинг.

Наверное, я все-таки ждала извинений, ждала того уважения, которое получала от рома, и которое получала как дочь лорда Дарроу… Но ибериец поступил так, как считал верным.