Тем не менее, в чашке из тонкого фарфора у Михаила Львовича дымился чай, а рука его то и дело тянулась за пряниками на большом ярком блюде.

– Степан Егорович! Весьма вам рад, весьма рад! – Нассон, не торопясь отложил тетрадку, поднялся и дружески пожал руку. – Давненько вас не было. Чаю изволите?

– Нет, благодарю! – От запахов Кошкина не мутило, слава Богу, но и желание чаевничать совершенно в нем не зарождалось. – Я, признаться, тороплюсь, Михаил Львович, оттого заглянул всего на пару слов. Ведь это вы вскрывали труп Соболевой в мае этого года? Сможете припомнить детали?

– Соболева? Да-да, конечно, помню! Четыре раны на голове, масса крови повсюду да еще и надпись эта на стене, н-да… А что же, душегубца еще не судили? Я все жду-жду, когда мои показания потребуются.

– Нет, суда покамест не было. А что же, вы вот так сразу уверились в вине садовника Нурминена? – насторожился Кошкин.

Нассону он и правда доверял: специалист ошибался редко. Тем более Михаил Львович присутствовал на месте преступления и видел все своими глазами.

Нассон в ответ степенно пожал плечами:

– Уверился или нет, но это был не случайный разбойник: дешегубца вдова Соболева знала.

Медленно и не торопясь Нассон отыскал в своих архивах конверт с фотокарточками с места преступления. Их оказалось куда больше, чем предыдущий следователь подшил к делу. И больше, и разнообразней – Кошкин хмуро их разглядывал, подмечая новые детали. А Нассон, отобрав пару крупных кадров, остро заточенным карандашом показывал, куда именно были нанесены удары:

– По голове ее ударили четырежды. Первый раз – самый сильный, он, скорее всего, сбил несчастную с ног. Били сзади и точно по затылку, из чего я делаю вывод, что жертва душегубцу вполне доверяла, раз подвоха не ждала. А вот три остальных удара по голове она уже пыталась отразить. Руками защищалась, уворачивалась. Есть синяки и порезы на ладонях и предплечьях. Но удары поверхностные – кости все целы. А вот еще один удар нанесен по спине: жертва, по-видимости, убегала, а душегубец не сумел догнать.

– И он ее просто отпустил? – усомнился Кошкин.

– Если это было ограбление, а убийца – молодчик-садовник, то у него и не было нужды ее убивать. Жертва убежала, заперлась в комнатушке, и его это устроило. Просто вошел в дом да ограбил подчистую.

– Но не мог же он не понимать, что, если Соболева выживет, то донесет на него, – возразил Кошкин. – Он садовник, а не доктор, оценить ее состояние едва ли мог.

Но Нассон решительно покачал головой:

– Да и не нужно быть доктором, чтобы все понять. Жертва эта несчастная была обречена, и смерть ее – вопрос времени. Удары по голове коварны, Степан Егорович. Порой, если удар был тупым, а кровотечение внутренним, человек и вовсе может не заметить, что череп проломлен. Его лишь чуть подташнивать будет, почувствуется слабость, а в остальном вполне сносное ощущение. Человек может связанно говорить, выполнять элементарные действия. Приляжет отдохнуть, надеясь, что станет легче… и уже не проснется. Но с Соболевой не тот случай. Удар – тот, первый – был сильным, череп проломлен, крови было много. Уж после-то полиция все вытоптала, но вы на карточки мои смотрите – сколько крови! Вся дорожка возле дома залита.

– Да в садовницкой и до сих пор всюду кровь… – согласился Кошкин, разглядывая снимки.

– Вот-вот! Но тут важно понимать, что масса брызг крови была и в момент удара.

– И все-таки Соболева смогла убежать? – не понимал Кошкин. – И даже надпись эту сделала в садовницкой?

– Видимо от шока, – степенно рассудил Нассон и вздохнул. – На подъеме чувств и боль притупляется, и силы откуда-то берутся. Однако увы, в течение часа или двух жертва должна была ослабеть, а после тихо угаснуть.

Кошкин не стал уточнять при Михаиле Львовиче, что Соболева не только сделала надпись кровью на стене, но и, вполне возможно, оставила записку на клочке газеты. Догадалась, чем ее написать, за неимением карандаша, да еще и умудрилась припрятать тот клочок бумаги так, что его до сих пор не нашли.

Однако если у Соболевой и правда был в запасе час или два – вероятно, она могла бы успеть. Кошкин припомнил еще кое-что:

– Михаил Львович, вы сказали, что в момент удара было много крови. Брызги, как вы выразились. Выходит, и убийца должен был перепачкаться?

– Обязательно! – убежденно кивнул медик. – И одежда у него вся в крови, и руки, и – особенно – орудие убийства.

– Так ведь Нурминен найден в чистой одежде – крови на ней нет, – уточнил Кошкин. – Вы ведь сами его одежду и осматривали.

– Совершенно верно: крови нигде нет. Но, Степан Егорович, обратите внимание, в описи я сообщил, что одежда его почти что новая. Это может, конечно, означать, что ваш садовник большой аккуратист… либо – что нарочно в чистое переоделся. А искали молодчика, помнится, трое суток.

Не поспоришь. Будь у садовника Нурминена умысел, он и впрямь мог выдумать цыганку, запастись одеждою, детально разработать план, а после убить и ограбить несчастную вдову. Не исключено, что помогать ему могла сестра, служащая горничной в доме Соболевой. Следует и впрямь сосредоточиться на похищенном добре: где ценности, там, вероятно, и убийца.

Еще Кошкин отметил, что Нассон и не пытался выглядеть бесстрастным: он, похоже, был уверен в вине садовника. Переубеждать его Кошкин не стал.