Шрифт:
И окончательно ее сердце ухнуло в пятки, когда Шмуэль поставил свой бокал с громким злым стуком – отколов хрустальную ножку. Выплюнул с невиданной яростью:
– Да! Мы упустили время. Прямо сейчас Каракозова судят за выстрел в царя – а ему бы памятник ставить при жизни! Каракозов лучше всех нас – он нас спасти пытался, пока мы здесь пьем и едим!
Лезин горестно опустил голову, соглашаясь с каждым словом.
Даже Глебов неточным движением отставил полную рюмку – тоже соглашаясь.
Только Роза невесть как набравшись храбрости – впервые, наверное, за все ужины – сумела вымолвить робко:
– Да это как же памятник, Шмуэль?.. Он же в человека стрелял… убить хотел… не просто человека – царя!
Шмуэль бросил на нее горячий, бешеный взгляд, но, поколебавшись, ответил спокойно, даже вдумчиво:
– Царь-Александр, Роза, и сам есть убийца. Душегуб! Весь их царский род проклят – сыноубийцы, мужеубийцы, отцеубицы! А Александр сам сколько народу на тот свет отправил, знаешь? – лишь на последнем слове Шмуэль чуть повысил голос.
– А папенька Александра и того пуще был. Николай Палкин! – мрачно договорил Лезин.
Шмуль тотчас с ним согласился:
– Вот кто заслужил свою пулю, да не дождался, так это Николай!
– Ничего-ничего, зато Александр свою пулю еще дождется, вот увидите, господа! – убежденно закончил Глебов.
– Я бы сам эту пулю выпустил…
От чужого, будто потустороннего голоса мужа Роза невольно вздрогнула.
– Клянусь, будь у меня возможность, пристрелил бы, как собаку. Не дрогнула бы рука! За всех! За Россию! За мать с отцом, которых он извел! За брата, которого мальчишкой в кантонисты 5 забрали – да где он и сгинул, потому как веры предавать не захотел!
5
Малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, сами принадлежавшие к военному званию, то есть к военному ведомству, и в силу своего происхождения обязанные к военной службе. Законные и незаконные дети солдат были обязаны поступать в школы кантонистов в возрасте от 10 до 14 лет и получать там своё образование. Обучаться же в каких бы то ни было гражданских школах и училищах им строго запрещалось. Кроме солдатских детей, в школы кантонистов направлялись сыновья бедных жителей Финляндии, цыган, польских мятежников, шляхтичей, не доказавших своё дворянство, раскольников, а также беспризорные дети и малолетние евреи-рекруты
– Шмуэль, милый, что ты говоришь такое? Одумайся! – чуть слышно молила его Роза, теребя за руку.
Тот не слышал.
– Пусть бы меня казнили за это – я и жизнью готов пожертвовать ради всеобщего блага!
– Какое же это благо, Шмуэль – человека убить? – Роза теперь уж плакала, не стыдясь. Беззвучно, молча.
Она плакала – а Шмуэль, увидав ее слезы, пьяно рассмеялся, будто она сказала что-то умилительное:
– Ох, женушка моя, глупышка!..
Он силою притянул Розу к себе и – прямо на глазах у всех крепко поцеловал. Роза, вскрикнув, перепугалась, оттолкнула, бросилась бежать вон из столовой.
– Ну прости, прости… – услышала она вслед, но не оглянулась.
Позже, уняв рыдания, утерев слезы и поняв, что бежать ей некуда – спальня и та на двоих со Шмуэлем – Роза без сил остановилась у большого окна, распахнутого настежь.
Августовская темная ночь окутала ее зноем и душным ароматом роз. Слабое дуновение ветерка с отголосками запаха тины с Черной речки чуть остудил голову. Роза судорожно вздохнула и поняла, что больше не хочет здесь находиться. Бежать. Домой, к матушке, к отцу, к братьям. Да вот только примут ли они…
Едва ли.
Неужто и после этого придется мириться со Шмуэлем?
Наверное, придется. Вот и шаги его на лестнице. Раз первый пошел к ней, то жалеет о сказанном, о сделанном. Понимает, что не прав.
Роза обернулась, уже готовая простить, смирившаяся. Вот только шагал к ней по темному пустому коридору не муж, а художник Лезин. Роза напряглась, ахнула. Но позади только раскрытое окно.
Но тот приближаться не стал, остановился в двух шагах. Смотрел на нее молча и печально. Совершенно трезвым взглядом.
– Не плачьте, Роза Яковлевна, – сказал, наконец. – Это он не всерьез. Завтра проспится и не вспомнит даже, как помышлял убить царя.
Роза не сдержалась, почувствовала, как комок из боли, горечи и слез снова подступает к горлу:
– У него были такие глаза, Гершель Осипович! Безумные! Наверное, будь в этот момент у него в руке пистолет, и будь царь где-то поблизости, он и правда бы…
Роза заплакала.
– Но царь далеко, и Гутману до него не добраться, – хмыкнул Лезин. – Это все разговоры. Гутману вас, Роза, будто Бог послал. Он ради вас побоится на что-то большее пойти, кроме пьяных разговоров.
– Вы так думаете?..
– Увезите его отсюда. Помиритесь с родителями, бросьтесь в ножки. Ваш батюшка, я слышал, неглупый человек: если попросите, он простит и вас, и его.
Роза, утирая слезы, согласно закивала:
– Да-да, непременно! Быть может не сразу, но простит! Я еще не говорила Шмуэлю, но очень хотела на Рош-Ашана 6 поехать домой. Большой праздник – батюшка не сможет отказать! Вот только бы Шмуэля уговорить поехать…
– Вот и прекрасно. Езжайте, – Лезин неожиданно добро улыбнулся – а Розе столь же неожиданно его улыбка понравилась.
6
Еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). С этого дня начинается отсчёт дней нового еврейского года