– Я тебе не игрушка для секса, – зачем-то говорю я, потому что внезапно мне захотелось его заботы. – Не делай мне больно сейчас.

– Я никогда не сделаю тебе больно, – убеждает он, но при этом его действия становятся чуть грубее.

Слишком быстро Андрей приспускает брюки. Подхватывает меня снизу, обхватывает обеими руками мою талию. Я – легкая и беспомощная – поднимаюсь в его крепких руках и чувствую, как он опускает меня прямо на свой член. Дерзкими и порывистыми движениями он входит в меня, а я пытаюсь забыться, опустив голову.

Он не злоупотребляет моим телом, а я в его руках – тихая и смирная. Немного смущенная. И нуждающаяся в заботе.

– Андрей, мне… – с трудом шепчу я. – Мне больно.

Он сразу же сбавляет темп. Теперь его толчки во мне не такие резкие и быстрые. Понимаю, что тяжело сдерживаться в таком состоянии. Не верится, что прямо сейчас это происходит – поцелуями он осыпает все мое тело, приближаясь к пику наслаждения.

Наконец он кончает и впивается в мои губы поцелуем. Затем аккуратно кладет меня обратно на кровать, ложится рядом и поглаживает живот.

– Что мне сделать, чтобы ты меня простила после всего этого дерьма? – неожиданно спрашивает он.

Все-таки Андрей может уничтожить целый мир, разгромить, разнести, но меня не тронет.

– Отпусти меня, Андрей. Дай мне жить нормальной жизнью – так, чтобы меня не искали по всему городу целыми днями. Чтобы мой папа не лежал в больнице с приступами.

От этого разговора смешно, ведь я прошу отпустить меня – лежащую рядом с ним, беспомощную, смущенную и совершенно голую.

– И тогда ты позволишь быть с тобой?

– Я ничего не могу тебе обещать. Просто дай мне уйти. Я больше так не могу.

Глава 27

Поддержка

Нас все-таки нашли.

Группа полицейских в форме залетели в нашу недолгую ночлежку и заставили Андрея выйти наружу с высоко поднятыми руками. А там его повалили на асфальт и начали избивать, хотя он даже не оказывал сопротивление. И они бы продолжили, если бы я не закричала, если бы не попросила их остановиться.

Меня укрыли пледом, а его скрутили и загрузили в полицейскую машину, так безразлично и холодно, словно мешок с камнями. Все как в дешевой и мерзкой повести, где прописан грустный финал.

Я не знаю, что будет дальше и даже не могу представить, как нас нашли.

* * *

Дверь громко открывается. В полуобороте вижу родной силуэт в сопровождении еще одного мужчины. Не сдерживаясь ни секунды, встаю и подбегаю к нему.

– Папочка, – сквозь слезы произношу и понимаю, как многое он вынес за эти несколько ночей.

– Доченька, милая моя, родная, господи, как же я рад!

Папа прижимает меня к груди, обхватывая за плечи. Такое ощущение, что он вдыхает в меня воздух, как в гелевый шарик.

– Что эта падаль с тобой сделала? – Он смотрит на меня с сожалением, будто виня за себя за то, что не уберег второй раз.

Тяжело будет донести до отца, что он со мной ничего не сделал. Тяжело, потому что папа поставил на уши весь город – по сути только из-за того, что Андрей в отчаянии прятал меня несколько ночей.

– Ничего, папа. Ничего он не сделал.

– Я ему устрою веселую жизнь за решеткой, – решительно и сурово говорит папа, целуя меня в макушку.

В районе сердца колет.

– За решеткой? – обессиленно переспрашиваю я.

– Да, за решеткой. Сколько там ему светит? – обращается папа к мужчине, который стоит возле стола и рассматривает какие-то бумаги.

– Тяжкие телесные – сто двадцать первая, незаконное лишение свободы или похищение человека – сто сорок шестая, да тут уже полных восемь лет, ну а если вы еще похлопочете, Вячеслав Олегович… можем и десяточку нарисовать. Судья за такое дело возьмет очень скромно.

– Ты же меня знаешь, я могу и на двадцатку нахлопотать, даже если не скромно.

– Какие тяжкие телесные? – недоумеваю я. – Он все-таки тебя ударил?

– Нет, конечно. Этот щенок меня и пальцем не тронул, но мы найдем кого-то. Может, и убийство нераскрытое на него повесим, чтобы вообще не вышел.

– Пап, что ты такое говоришь? – надрывающимся голосом кричу я, словно в припадке. – Людей за убийства сажают на восемь лет или даже меньше. Он же никого не убил. Он ничего со мной не сделал. Пожалуйста, не надо этого, прошу тебя!

Обстоятельства делают из меня попрошайку. Я столько всего прошу, сколько дать невозможно. Наверное, поэтому просьбы мои остаются без внимания.