— Ничего, — ответил Ворчун.

Тонкие брови некроманта слегка изогнулись.

— Ничего?

— Я приехал узнать насчет Бьюка.

— Бьюка? Ах да. Мы думали: человек, поступивший к нам на службу, имеет перед хозяевами определенные обязательства. Я своеволия не прощаю. Если увидите вашего приятеля, передайте, что он уволен.

— Обязательно передам.

Больше говорить было вроде бы не о чем, и Ворчун немало удивился, услышав слова Итковиана:

— Господин Бошелен, ваш слуга сломал зуб и мучается от боли. При ваших возможностях…

Некромант прищурился:

— Теперь понятно, зачем он нацепил этот странный платок. Честно говоря, я уж думал, будто наш слуга поддался веяниям какой-то местной моды. Выходит, не угадал. Что ж, Риз, я вынужден вновь обратиться к Корбалу Брошу и его искусству врачевания. Ведь ты ломаешь уже третий зуб подряд. И конечно, опять виной всему оливковые косточки. Если ты по-прежнему считаешь эти косточки ядовитыми, то почему не потрудишься извлечь их, прежде чем есть свои любимые оливки? Впрочем, это твое дело.

— Фе фадо помоффи! Фет! Фожалушта!

— Что это ты там бубнишь, дружище? Успокойся и вытри слюни — смотреть неприятно. Думаешь, я не понимаю, насколько тебе больно? У тебя прямо слезы льются из глаз. А бледный какой! Боги, да ты еще и дрожишь? Нет, времени терять никак нельзя! Брош, вылезай, пожалуйста, и не забудь свой черный саквояж. Эй, Корбал, ты меня слышишь?

В ответ карета слегка качнулась.

Ворчун молча развернул лошадь. Итковиан последовал его примеру. Оба, не простившись, двинулись прочь.

— До встречи, господа! — крикнул им вслед Бошелен. — Я очень вам признателен. Мой слуга излишне скромен. Если бы не ваше появление, я бы так и не догадался, что с ним. Уверен: как только Эмансипор вновь обретет способность внятно говорить, он поблагодарит вас.

В ответ Ворчун лишь махнул рукой.

На обратном пути его вдруг разобрал смех.

— Чему ты смеешься? — удивился «Серый меч».

— Ох, Итковиан, думаю, вместо благодарности Риз будет проклинать тебя до конца дней.

— Это за что же? Ему больше нравится сидеть с распухшей челюстью?

— Нет, конечно. Но тут есть над чем подумать. Иногда лечение хуже болезни.

— Я что-то не понимаю.

— А ты в следующий раз спроси у самого Риза. Может, он объяснит тебе более доходчиво.

Стены до сих пор сохраняли запах гари. На коврах и покрывалах темнели бурые пятна — свидетельства убийства жрецов и послушников. Чувствовалось, что их лишали жизни везде, где только заставали. Бойня вершилась повсюду: в храмовом зале и коридорах, в кельях и кладовых.

«Интересно, приятно ли Худу, что его детей убивали прямо в храме, воздвигнутом в его честь?» — подумал Колл.

Казалось, осквернить место, посвященное смерти, не так-то легко. Магическая сила и сейчас еще ощущалась вокруг: холодная, безразличная ко всему. Колл улавливал ее потоки, сидя на каменной скамье возле помещения, служившего усыпальницей.

Мурильо расхаживал по коридору, то попадая в поле зрения Колла, то вновь исчезая. Где-то внутри, в святилище, Рыцарь Смерти готовил место для Мхиби. Прошло уже немало времени с тех пор, как избранник Худа вошел внутрь и тяжелые двери сами собой закрылись за ним.

— Он вообще не выпускает из рук мечи, — произнес Колл, когда Мурильо был почти рядом.

Его товарищ замедлил шаг и повернул голову:

— Ну и что?

— А ты попробуй с мечами в руках застелить постель. Так всю ночь можно провозиться.

Тревога Колла была вполне обоснованной. Она передалась и Мурильо, который попытался обратить все в шутку:

— Забавное зрелище. Я бы не отказался взглянуть.

— Лично я не вижу в этом ничего забавного. Представь, как неудобно что-либо делать с прилипшими к рукам мечами.

Мурильо хотел что-то сказать, но передумал и ограничился лишь негромким ругательством, возобновив свои хождения по коридору.

Пять дней назад они внесли Мхиби в храм и разместили в келье, которую прежде занимал один из старших жрецов. Повозку свою они разгрузили, перетащив мешки и бочки в погреб. Тамошние пол и стены были липкими от пролитого вина. Под ногами хрустели бесчисленные черепки разбитых глиняных кувшинов, а воздух до сих пор хранил дурманящий аромат. Он насквозь пропитал принесенную сюда провизию, которая приобрела привкус спиртного. Коллу это напомнило не лучший период его жизни: почти два года беспробудного пьянства. Друзья тогда советовали ему бороться с жизненными обстоятельствами, однако он, устав от борьбы, поддался жалости к собственной персоне, топя свое горе в вине и эле. Выкарабкавшись из ямы и восстановив свое доброе имя, Колл посчитал, что тот горький пьяница остался на дне. Между тем жизнь делает иной раз странные повороты, и прошлое, о котором не хочется вспоминать, вдруг оживает и завладевает нашим вниманием.