— …ничего не сотворил с собой? — насмешливо досказал за нее Лабаз и, дождавшись ее поспешного кивка, сказал твердым, уверенным голосом, не допускающим никаких возражений: — Будь спокойна, девочка. Этот парень не дурак, чтоб поступить столь безрассудно… Если его слова не обычный бред легкомысленности, то он не только объявится в городе, но еще и сам будет разыскивать тебя!

— А что, если… — Сандра всхлипнула и отвернулась к окну, — что если он… действительно меня не любит?

Герберт рассмеялся тихим грудным смехом, походящим на мурчание кота.

— Чему вы смеетесь? — не поняла девушка.

Он еще долго посмеивался, кряхтел, вздыхал, после чего неожиданно повернулся и сказал самым что ни на есть обыденным тоном:

— Если ты ему веришь, если чувствуешь, что готова прожить с ним жизнь, то ни в коем случае — слышишь? — ни в коем случае не подвергай все это сомнению. Вот все, чем я могу успокоить тебя, мой друг… Не мне поучать тебя — в жизни я не любил никого той преданной любовью, какой любишь ты… Я любил себя и любил сладкие плоды удовольствий. Но за все нужно платить — верно?

Она смотрела в его понимающие серые глаза и в который раз не могла поверить в то, что этот человек ее отец; в то, что он рядом и отнюдь не выглядит тем злодеем, каким всегда представлялся ей. Это был спокойный, дружелюбный, чуткий человек, на которого трудно долго держать обиду. Наверное поэтому Августа столь быстро простила его…

Герберт Лабаз был одной из тех загадочных личностей, что часто ставят окружающих в легкое замешательство — их нельзя причислить ни к заклятым врагам, ни к близким товарищам. Они открыты, но в то же время всегда остаются на расстоянии. Они находятся в гуще народа, но всегда одиноки, потому что любят все мимолетное, не способное ни к чему обязать, подвергнув угрозе их независимость.

Сандра не обижалась на Герберта, хотя порой удивлялась самой себе, не подозревая о том, что тот редкий дар, каким обладает она, бесценен. Многих проблем можно было бы избежать, если бы все обладали такой до глупости простой на первый взгляд способностью: умению не хранить обид.

***

Автомобиль въехал на подъездную аллею, усаженную липами, и вскоре остановился у мраморных ступенек величественного дома с высокими колоннами. С несвойственной его возрасту легкостью Герберт Лабаз ступил на сырую после дождей дорожку и, оббежав вокруг машины, распахнул дверцу перед Сандрой.

— Кажется, мы опоздали к началу, — сказал Лабаз, привычным жестом вынимая черную полумаску. — Нам лучше войти по отдельности. Я не хочу, чтобы из наших отношений кто-то делал новый роман — меня уже начинает мутить от всего этого.

Сандра покорно кивнула.

— Что же ты стоишь? Иди вперед — не видишь разве, что терзаешь мне душу?! — с привычной иронией усмехнулся он.

Но девушка лишь слегка улыбнулась и не опустила своего проникновенного, доброго взгляда. Они стояли у автомобиля: статный седовласый господин и хрупкая, стройная девушка, приходящаяся ему по плечо, в длинном нежном платье цвета розовых лепестков, с распущенными по плечам темными волосами, — и долго молча смотрели друг другу в глаза. Этот благодарный с обеих сторон взгляд объяснял все лучше слов.

Лабаз смотрел на дочь и не верил, что эти руки могли когда-то прикасаться к ней с непристойными намерениями, что эти глаза могли когда-то видеть в ней объект вожделений. Герберт хотел объясниться, попросить прощения, но слова застряли в горле — и свойственное ему красноречие исчерпало в тот миг свои ресурсы.

— Иди веселись, мой друг, — выдавил он наконец, слегка пожимая ее руки, — не переживай, не думай, не страдай… Веди себя как считаешь нужным, не угождай людям, оставайся такой, какая ты есть… И знай, что я всегда рядом.

Сандра, просияв, улыбнулась впервые за весь последний месяц.

— Спасибо… Мне вовсе не хочется идти на этот праздник, но вы правы. Я должна отвлечься. Благодарю вас, отец…

Девушка не сразу сообразила, что за слова сорвались у нее с языка, и только увидев, как переменилось лицо Герберта, осознала, что сказала. Не в силах больше сдержаться, задыхаясь, он стремительно заключил ее в крепкие родительские объятья, и Сандра ощутила, что его плечи сотрясаются от рыданий.

— Я не заслужил это! — воскликнул Лабаз, зажмурив свои глаза так крепко, что перед ними поплыли темные круги. — Я не заслужил такого обращения! Это слишком огромная честь для меня — быть твоим отцом… Чего я добился в жизни? Моя жена превратилась в истеричку, издерганную ревностью и недоверием, а сын пошел по моим стопам и теперь совершает те же ошибки, потому что у него не было лучшего примера… И только ты разглядела — сумела разглядеть во мне человека…

— Бросьте, — вздохнула Сандра, — в каждом есть что-то хорошее и что-то плохое, просто зачастую одно из этих качеств перевешивает. Вы искупили свои промахи, вы стали мне другом, не отвернулись, не ушли, сделали это не из-под палки, а по доброй воле!

— Да-да! — вскричал Лабаз, ободренный ее словами. — Во мне еще осталось что-то сто?ящее! Осталось!

И, взяв ее под руку, повел ее за собой по высоким ступеням, улыбаясь и сияя гордостью за свою дочь — ему уже было наплевать на всех сплетников мира. Глядя на нее, он сам поверил в лучшие стороны своей натуры, поверил в то, что никогда не поздно начать жизнь с чистого листа. Весь мир будто расцвел вокруг него радужными красками, а этот праздник, бал-маскарад, показался ему самым гениальным, что могли придумать люди… И Герберт с радостью надевал полумаску, потому что она скрывала его слезы.