Шрифт:
Но в следующий миг атака второго противника едва не вышибла меня из седла…
Рубящий удар сабли, буквально перетянувший левый бок, открывшийся в момент моего «тарана», здорово пошатнул меня в седле. Оглушительно и одновременно с тем мерзко лязгнуло железо — но лезвие шляхетского клинка остановили стальные пластины калантаря, сохранив мою жизнь… Дыхание перехватило от боли в груди — но все же я удержался на Стрекозе! А в следующий миг, обозначив короткий укол в лицо противника, я направил клинок вниз — и палаш вонзился в живот обманутого финтом шляхтича, вскинувшего саблю к голове…
Не успевших вступить в схватку врагов осталось двое — им помешали скакуны их же соратников, на которых я напал первым. Крепкий усач с выбритым до синевы подбородком — и молодой еще, а оттого неосторожный литвин.
Или лях.
— Пся крев!!!
Именно молодой бросился вперед первым, занеся саблю для удара. Подтверждая тем самым расхожую истину, что нет лучше противника, чем разгоряченный дурак!
Я же направил лошадь сильно вправо, наперерез скакуну врага, уходя от его удара — а сам перекинул клинок в левую руку, Удивленному моим маневром лисовчику неудобно рубить справа налево, через голову лошади — как и защищаться… Глаза его наполнились ужасом перед неизбежным концом — а в следующий миг на голову шляхтича обрушился рубящий удар палаша!
Хитрый прием степной сторожи московитов, поведанный мне на привале Тимофеем. Сотник быстро подметил, что я оберук...
Усач, не успевший прийти соратнику на помощь, разразился бранью на незнакомом языке. Мы остались один на один.
— А что если нам разойтись — и тогда никому не придется умирать, а? Хорошая же идея?
Я попытался выиграть немного времени. Уж больно сильно болит ушибленная через броню грудина… Но усач лишь хмуро попер на меня, шипя от злости.
— Ты убил моего племянника!
Н-да… Договорится не получится… Да ведь сам виноват — зачем потянул на войну за собой сопляка?! Пограбить да погулять?!
Вот и догулялись…
Я попытался было повторить принесший мне успех маневр, но усач оказался намного более умелым противником. Он сумел развернуть коня навстречу Стрекозе — да еще поднял того на дыбы! Причем могучий жеребец замолотил копытами по воздуху, напугав попятившуюся назад кобылу… И еще до того, как скакун ворога поставил передние ноги на дорогу, сверху на меня уже обрушилась сабля литвина!
Больно хорошо он ответил мне на языке московитов — вряд ли лях, скорее всего, именно литвин, в чье княжество когда-то вошли многие русские земли…
Я успел перекрыться палашом, а после еще — и еще, в отчаянии осознав, что этот противник заметно превосходит меня в искусстве ненавидимой мной рубки... Что еще немного — и он подловит меня на ошибке, и тогда уже ни русский калантарь, ни татарская мисюрка меня не спасут… Левая рука сама собой потянулась к кобуре с дареным князем Михаилом пистолем — бессмысленно!
Но тут же в голове промелькнула спасительная догадка…
Улучшим момент, я с силой ударил навстречу вражескому клинку — и одновременно с тем вырвал из кобуры пистоль. Привычно перехватив тот за ствол, я коротко и резко швырнул оружие в лицо усача! Лисовчик рефлекторно вскинул саблю к лицу, закрываясь от летящего в голову снаряда — но вслед за пистолем к противнику полетело острие палаша, выброшенного мной вперед в отчаянном, длинном выпаде…
Мгновением спустя литвин повалился на землю, безуспешно зажимая рукой колотую рану живота… А я замер в седле, не в силах поверить в собственный успех. Я выжил! Я выжил и выиграл — выиграл схватку у семерых воров!
Да я ведь даже и с помощью Орла не мыслил отбиться от них!
Эх, видел бы меня сотник!
…Движение за спиной я услышал слишком поздно, не успев даже обернуться назад. Спустя мгновение затылок взорвался острой болью — полетевшая на землю мисюрка не спасла от тяжелого удара…
А после свет в моих глазах померк.
Глава 17
Оставшись наедине с гонцом в своем шатре, князь Михаил Скопин-Шуйский с благоговением принял из рук стрелецкого сотника Тимофея Орлова крест и просфору, коими благословил его старец Иринарх, прославившийся подвигом затворничества и своей прозорливостью. После чего князь переспросил:
— Так и сказал: дерзай, и Бог поможет тебе?
Гонец, сильно побледневший с лица, едва слышно вымолвил — так, будто долго боролся с самим собой и сейчас все же решился сказать что-то очень важное, сокровенное… И стыдное:
— Не только княже…Не только.
Скопин-Шуйский, несколько изменившись в лице (крепкий подбородок выдвинулся вперед, а глаза загорелись недобрыми огоньками), спросил уже требовательно:
— Ну же, говори, не томи!
Сотник шумно сглотнул, после чего с явным усилием будто бы даже выдавил из себя роковые слова: