Но ежели в этот раз плохие предчувствия сбудутся и я не вернусь, то половину сбережений Виктория отвезет моей матушке в Дортмунд.

…Матушка для меня всегда была воплощением всего самого святого в моей грешной жизни. После смерти отца именно она взяла в свои руки торговые дела и вела их с чисто мужской сноровкой. Торговцы с ней считались и уважали — но особенно с тех, как сын ее стал наемником рейтаром! Ибо с тех пор у него появилось много верных друзей среди наемников (да, и такое бывает!), относящихся к фрау фон Ронин как к собственным матерям.

И да. Эти слухи распустил лично я, даже однажды приехал в полном рейтарском доспехе с подчиненными, что чисто случайно вся округа это видела. Торговому делу это пошло только на пользу…

Ирэна де Вержи, сменившая свою французскую фамилию на фон Ронин, как кажется, и не изменилась с уже далеких времен моего счастливого и беззаботного детства. Ровная осанка, черные как смоль волосы с поздней сединой и глубокие голубые глаза… Отец не раз, выпив лишний бокал вина, рассказывал, что давно и безвозвратно утонул в этих глазах.

Род де Вержи, вслед за хитрецом Монморанси покинул столицу французского королевства до той самой ужасной ночи, позже прозванной «Варфоломеевской ночью». Губернатор Парижа нутром почувствовал, что намечается что-то страшное, а Себастьян де Вержи, мой дед, также обладал имел невероятным чутьем на скорую кровь… Кроме того, он был хорошим другом адмирала де Колиньи — не окажи тот помощи, и наша семья повторила бы судьбу тысяч гугенотов, растерзанных людьми Медичи. Ибо в те роковые минуты, когда пробил колокол Сен-Жермен-л'Оксеруа, католики забыли все заповеди, оставленные им Господом... Легко определяемые по темным одеждам, протестанты становились лёгкой добычей для обезумевших убийц из городской черни. Подстрекаемые семьей Гизов, сорвавшиеся с цепи жители городов Франции не давали пощады никому — будь то старики, дети или женщины.

Париж пылал. Пылала Франция. Беспорядки начались в Орлеане, Тулузе, Леоне и многих других городах. Мертвых гугенотов раздевали догола. Прекратившиеся в зверей люди в пожаре бойни пытались поживиться всем, чем могли: хорошими сапогами, утварью, одеждой. Безумие, парящее на улицах французских городов, позволяло многим свести счеты: ограбить богатого соседа, убить кредитора, взять силой чужую, понравившуюся жену... В темноте, пламени и крови всем было уже плевать, кто гибнет под дубинами, вилами и шпагами, гугенот или католик. Ведь последних добрые единоверцы также убивали под горячую руку — или с потаенным умыслом!

Адмирал Франции Гаспар де Колиньи, граф де Шатиньон, все-таки был убит в своем доме богемским наемником, но он не стал беспомощной жертвой: адмирал умер с честью, также, как и жил. С честью — и шпагой дворянина в руках... Друг семьи де Вержи, Франсуа де Ла Рошфуко, герой четырех битв, был также убит в Париже — Екатерина Медичи довольно потирала руки! Но к тому моменту, когда король все-таки приказал навести порядок на улицах столицы и других городов, семья де Вержи была уже далеко от опасности — спасибо деду!

И именно Себастьян де Вержи познакомил маму с молодым дворянином фон Ронином. Бывший военный, а с некоторого времени торговец из старинного Вестфальского рода окутал француженку заботой и лаской, за всю жизнь ни разу не проявив к ней неуважения, ни разу ни в чем не упрекнув! И после всех несчастий и лишений, коих немало выпало на долю беглецов, потерявших отчий дом, мама горячо полюбила отца.

Это был тот редкий случай, когда родительское сватовство привело к большой любви…

Я не особенно интересовался торговлей, к неудовольствию отца. А не надо было рассказывать о своей лихой молодости! Однако же, Карл фон Ронин всегда настаивал на том, чтобы я стал его преемником… Теперь я нередко жалею о том, что все сложилось не так, как желал мой отец. А еще я, как кажется, никогда не забуду его наставлений:

— Помни о чести, помни о семье, помни о Боге, сын мой. И удача будет на твоей стороне — ты же фон Ронин!

В очередной раз вспомнив родителей, я почувствовал вдруг, что в глазах предательски защипало… Становлюсь сентиментальным!

— Все хорошо, Себастьян? — Виктория положила свои теплую ладонь на мои кисти, лаская их огрубевшую кожу своей бархатистой.

— Все хорошо... Я люблю тебя, Виктория. И вернувшись, я буду счастлив сделать тебе предложение — ведь от одной мысли, что именно ты станешь моей семьей, моя душа воспаряет к небу!

Щеки красавицы запылали — но грусть в ее глазах никуда не делась… Немудрено — ведь до расставания остались считанные мгновения…

Корабль уже причалил к речной пристани. Офицеры крепким словцом подгоняют солдат, а матросы что-то тащат в огромных тюках. На улице отвратительно промозгло…

Я поймал себя на мысли, что все мои отъезды из родных мест происходят именно в такую погоду.

Может это знак? Но тогда почему же я еще жив, хоть и проигнорировал каждый из посланных мне знаков?