С удивлением и удовлетворением Витя отметил, что его внезапно перестали беспокоить боли от уколов. Дома, на мягком диване, он с трудом сидел, а сейчас ёрзал по жёсткому сиденью и ничего не ощущал. "Наверное, холод заанестезировал ", - сделал вывод Поддубный, не любивший ничего оставлять для себя без объяснений.

В это время колонна выехала из города, оставив освещённые улицы позади себя. Уже горы выделялись на фоне тёмного неба, белела земля, покрытая снегом. Вокруг военной техники крутились встречные легковушки. Банально звучит, но Витя ощущал себя частью большой силы; ему приятно было это чувство. Он даже проникся какой-то гордостью за российскую армию; чувство, которое не смогла вытравить даже "перестройка", неожиданно ожило в нём.

Долго разные мысли - приятные и не очень - проносились в Витиной голове. Уже стало очень поздно, далеко за 12 часов. В кабине было тепло, и даже представить себе, что творится снаружи, лейтенант не хотел. Места вокруг начались незнакомые, горы исчезли, замелькали лесополосы и появился противный, наверняка пронизывающий, степной ветер. Рации в машине у Вити не было, и все остановки, внезапные повороты и другие дорожные происшествия оставались для него без комментариев. Периодически лейтенант задрёмывал и пару раз стукнулся лбом о ствол автомата, стоящий у него между ног.

Монотонное движение внезапно прервалось: техника, надрывно завывая двигателями, сползала с дороги и выстраивалась в поле. Когда Витина "шишига" остановилась вроде бы окончательно, Поддубный открыл дверцу и спрыгнул на землю. Сразу же порыв ледяного ветра пронзил его насквозь. Витя с тоской подумал, что на этом холоде ему предстоит провести, по-видимому, всю ночь.

Командир бригады отдал приказ о построении. Шеренга солдат 2-го дивизиона в серых шинелях с поднятыми воротниками напоминала скорее толпу пленных фрицев, чем доблестные федеральные войска. Командованию округа, наверное, и в страшном сне не могло присниться, что придется поднимать эту бригаду, потому снабжалась она одной из последних. Другими словами, для рядовых бушлатов не было. Но на офицерах бушлаты были, и Витя всегда считал, что "перестройка" принесла армии только одно полезное изменение - изменение формы. Особенно военным нравилось гигантское количество карманов. Те, кто в старое доброе время таскал все военные причиндалы на ремне, могли особенно оценить это удобство.

Но суровая жизнь лишила доблестных солдат 2-го дивизиона и этой маленькой радости. Несчастные военнослужащие подпрыгивали, сжимали и разжимали кулаки как глубоко замерзающие, но не сдающиеся люди. Однако на вопрос комбата, как они себя сейчас чувствуют, сержант Узунов за всех ответил, что хорошо. Казалось, он был искренен; возможно, предприимчивый сержант сумел протащить с собой в поход бутылку чего-нибудь горячительного и раздавить ее в компании друзей в кузове автомобиля.

Пока Витя изучал моральное состояние личного состава, к лейтенанту успел приблизиться, сверкая длинным носом, его старый друг и однокурсник, Славик Клюшкин. Крепко пожав Поддубному руку, он тут же завизжал возбужденным тонким голосом:

– - Схватили меня внезапно, подонки! Я не успел скрыться... Как ты думаешь, здесь будет что-нибудь серьезное?!.. О, я уже замерз! Мои ноги не помещаются в кабине! Где я буду спать?!.. О, моя теплая, почти домашняя кровать!

Витя засмеялся - в сравнении со Славиком он чувствовал себя настоящим рейнджером.

Подошел командир батареи и сказал, что пока только надо выставить дежурную смену часа на два, а потом поменять. С первой сменой Витя решил остаться сам - поболтать со Славиком. Они с ним служили в разных дивизионах, хотя приехали в бригаду вместе. А потом встречаться им удавалось уже только на разводах перед заступлением в наряд, и то, если только их графики совпадали в одной точке. Честно говоря, Вите Славика не хватало: за пять лет совместной учебы, товарищи понимали друг друга с полуслова - один только раскрывал рот, а другой уже знал, что он хочет сказать. И это ничуть не мешало им смеяться и прикалываться друг над другом.

В данный момент Слава изображал что-то вроде дискотечного топтания, по ходу дела бурно выражая возмущение по поводу своей отправки в "окопы":

– - Представляешь? Меня хватают в квартире два папоротника, тянут на плац, выходит Жариков и визжит, чтобы меня тащили в машину. Я пытаюсь вырваться, кричу ему, что я пацифист! Но он, наверное, уже привык к моим выступлениям, не отреагировал никак, а вместо этого врезал мне по шее - до сих пор болит. Сажают меня в "Урал" - слева - шофер, справа - капитан Куценко: не вырвешься. Пришлось ехать сюда. Как ты думаешь - бой будет? Я же такой длинный - ни в один окоп не помещусь!

– - Нос у тебя ни в один окоп не поместится, - засмеялся Витя.

Таким долгим безостановочным трепом Славе удалось заполнить часа два или даже три. За все это время ветер не только не унимался, а, кажется, становился еще сильнее и Витя понял, что хорош тусоваться, иначе можно околеть. Плюнув на служебный долг, он пошел к своей машине, которую постоянно держал, хоть краем глаза, но в поле зрения. Но когда Витя еще только открывал дверцу, он уже почувствовал, что его ждет очень неприятный сюрприз. На его месте, (что ж, вполне естественно), спал контрактник. Задача перед молодым лейтенантом, (да еще и "пиджаком" к тому же), стояла почти неразрешимая: попробуй, выкинь "ваучера" из машины на мороз, ветер, в ночь. М-да... Но холод уже настолько достал Витю, что он, вздохнув про себя, начал стучать солдата контрактной службы по упитанному заду. Тот сначала недовольно заурчал, но все же повернулся и выглянул.

– - Двигайся, давай, - пробурчал лейтенант.
– Я замерз как собака!

Кто не знает, пусть поверит, что влезть в кабину "шишиги" втроем совсем не простое дело. Витя влез. Положение тела было архинеудобным, но зато в кабине было тепло, и лейтенант размяк, приснул. В дверцу слегка поддувало, но это была ерунда.

Но недолго длилось блаженное забытье: сквозь сон Витя почувствовал, что его нещадно трясут, в кабину ворвался холод и лейтенант с мукой открыл глаза. У дверцы стоял капитан Донецков: